Астана -10 °С Алматы 3 °С
Главная страница

версия для печати

Сталинградец Аскен Набиев
21 Июня 2013
Всмотрись, читатель, в лицо казахстанца, оставившего автограф в пролете знаменитого тракторного завода в Сталинграде. И расписался воин из казахской степи не углем, а кровью.
Имя его – Аскен Набиев Его жизнь – легенда, гордый полет степного орла. Он ушел на фронт из села Кенес, расположенного в прекрасном сосновом бору. Утренний рассвет принес им, выпускникам-десятиклассникам, не свежесть росы, запах земляничных полян, а горечь дыма пылающих хлебных полей, раскаты бомбежек и артобстрелов, боль предстоящих разлук, обиду за гибель родных, близких, друзей, товарищей. Из всех призванных выпускников его класса живыми вернулись только 4 парня, в том числе он – искалеченный, искромсанный пулями и осколками мин, снарядов, как он говорил «беспомощным, полуживым». Полгода после ранений и контузии он не мог разговаривать, переписывался с врачами и медсестрами только записочками. Но дух жизни по крохам возвращал ему здоровье. Ведь пробиваются сквозь тлен бетонных руин и щелей асфальта свежие травинки, тянущиеся к солнцу. Вернувшись с войны, он посвятил себя журналистике, стал известным писателем, хранителем славы живых и погибших волжской твердыни – Сталинграда. Мой рассказ об Аскене Набиеве – рыцаре Сталинградской битвы, ставшем особым символом человеческой воли, знаком доблести, благочестия людям всех поколений земли. Песня, полюбившаяся фельдмаршалу Фридриху Паулюсу Начну рассказ об Аскене Набие­ве с малоизвестного факта. Отдыхая в международном доме журналистов, на берегу Балатон в Венгрии, я обратил внимание на достаточно пожилого человека, который каждый вечер в уютном баре заказывал себе бокал токайского вина и, взбодрившись, напевал восхитительным голосом одну и ту же песню с идеальным русским произношением. Помню, ее слушали сосредоточенно, пытаясь понять ее глубинный бунтарский смысл. Славное море – привольный Байкал, Славный корабль – омулевая бочка, Ну, баргузин, пошевеливай вал, Плыть молодцу недалече… Незнакомый исполнял ее в ключе знаменитого Свешниковского хора – чувствительно, вкладывая в напев грусть и печаль, а то и лихую радость. Я решил познакомиться с певцом. Им оказался весьма знаменитая персона газетного мира – шеф-редактор очень популярной в Европе газеты Unzere zeit. Разговорились, спросил, где он научился столь толково владеть русским языком, да еще и так сердечно напевать о судьбе беглеца. – О, я ведь старый вояка. Оказался в знаменитом Сталинградском котле. Гитлер наивно думал: в конце концов Рузвельт и Черчилль станут его союзниками в этой дикой войне после падения Сталинграда. А получилось так, что англичане за стойкость и храбрость вручили сталинградцам меч с бриллиантами. В плену я оказался вместе с фельдмаршалом Паулюсом, крупнейшим знатоком танковых сражений. И вместе с ним было еще немало немецких генералов, взятых в плен. К нам приезжали исполнители антифашистских песен и самые знаменитые русские певцы. Да и по радио тогда звучали напевы о человеческой удали и мечте о свободе. Как-то Паулюс признался мне: – Русские песни, как молитва. Слушая их, я плачу, как дитя. А песню о славном Байкале хочу затвердить в своей памяти. Выходит, даже самые кровавые бои и жестокость, миллионные потери не вышибли из немецкого полководца ощущение музыки и народных чувств. Припомнил шеф-редактор знаменитую строфу Константина Батюшкова: «О, память сердца, ты сильней рассудка памяти печальной». После таких слов оставалось только сделать знак бармену-мадьяру, и тут же на столике появились два бокала токайского портвейна. Однажды Паулюс, разоткровенничавшись, сказал, что войска вермахта перед любой операцией всегда превосходили советские части в живой силе, а также по количеству танков и орудий. Средства вводились огромные, но сражения выигрывали советские воины. Что касается наступления на Сталинград, то на волжских просторах сражалась целая армия итальянцев, венгерская армия и две румынские армии. Гитлеру говорили, что вряд ли солдаты этих армий захотят погибать во благо Германии. Фюрер не соглашался: «Они наши, а не чужие». А вот те же казахи, будто Чингисхан, всю ярость на врага выплескивали. Истекая кровью, встают и завязывают рукопашный бой. Фюрер явно недооценил дух красноармейского единства, и под Москвой, и в Сталинграде немцам устроили веселые денечки. С командующим 64-й армии Михаилом Шумиловым, чьи вои­ны взяли в плен фельдмаршала, у меня состоялась личная встреча. Шумиловцы сражались на плацдарме южнее Сталинграда и отражали танковые атаки Манштейна и Готта. – Каждый метр земли полыхал в Сталинграде костром. И самой бойкой и лихой у меня в армии была ваша казахстанская 29-я дивизия. Ею командовал полковник Колобутин, человек с добрым сердцем. Он никогда не подставлял под огонь стрелковую роту или батальон ради того, чтобы выслужиться перед командующим фронта или Ставкой, – этот разговор происходил в домашнем кабинете Михаила Степановича вблизи станции метро «Сокол» в Москве. Практически Колобутин коман­довал дивизией по октябрь 1942 года. Заменивший его Анатолий Лосев был человеком другого плана – жестким, амбициозным. У Шумилова с ним складывались весьма неоднозначные отношения за излишнюю ультимативность и строгость к солдатам и командирам. Лосев был обстрелянным офицером, ему приходилось выходить несколько раз из окружений в первые месяцы войны, был даже исключен из партии «за бегство с поля боя и оставление без руководства своих подразделений». – Я требовал, чтобы не было лишнего нажима на командиров и солдат, – рассказывал Шумилов. – Чтобы захватить какую-нибудь высоту или переправиться через речушку, он был готов уложить целую роту. Такую скоропалительность я никогда не допускал в своей армии, за что мне частенько передавали укоры Сталина. В Акмолинской дивизии служили весьма уважаемые литераторы. Михаил Алексеев, Олесь Гончар, Андрей Дубицкий – все они впоследствии написали немало книг о солдатской доблести и чести. К тем воинам-храбрецам я причисляю и Аскена Набиева, о доблести которого знали многие защитники Сталинграда. Но он попал в Сталинград в составе гороховской стрелковой бригады. Моя армия сражалась на юге, а они хлебнули много горя, защищая северную часть города, где сосредоточилась вся стратегическая индустрия. От дедов – к отцам, от отцов – к сыновьям 124-я стрелковая бригада Сергея Горохова была сформирована в первых числах января 1942 года в городе Белебей и прилегающих башкирских районах. Прибывающим кадровым офицерам комбриг постоянно говорил, что времени для обучения воинов практически нет, поэтому требовал от всех использовать опыт, накопленный в первые месяцы войны, какими бы они горькими и тягостными ни были. Многие командиры получили закалку, когда выходили из окружения. Среди прибывших в бригаду были лейтенанты, получившие закваску при разгроме фашистов под Москвой. Одним из командиров противотанкового дивизиона был тридцатипятилетний капитан, успевший повоевать на линии Манергейма. Прибыла группа курсантов Сталинградского училища связи. 6 января Горохов поприветствовал назначенного в бригаду комиссара, им стал только окончивший Военно-политическую академию им. Ленина Владимир Греков с одной шпалой в петлицах. А вот с пополнением рядовыми и сержантами было туговато. Формировали теми, кто был поближе: башкирами, чувашами, татарами, затем стали прибывать омичи, новосибирцы и казахстанцы. В группе акмолинских юношей был Аскен. Все заметили его интеллигентность, он легко располагал к себе жителей башкирских сел. Многие женщины, проводившие на фронт своих родных, называли его сыном. После вечернего чая все собирались в колхозном клубе, и оставшиеся старики, и девчонки, не успевшие выйти замуж, слушали блистательное исполнение Аскеном мелодий то на балалайке, то на гармошке. Он владел гитарой, а потом кто-то принес ему и домбру. Почему-то на каждом концерте он исполнял «Полонез» Огинского – «Прощание с Родиной». Мелодия передавала настроение всех, кто собирался в клубе – тоску, ожидание возвращения мира и спокойствия, до которых было еще очень и очень далеко. На одном из концертов он запел песню, которая почему-то сейчас практически забыта: В степи под Херсоном высокие травы, В степи под Херсоном курган. Лежит под курганом обросший бурьяном Матрос Железняк, партизан. – Так у тебя, парень, абсолютный музыкальный слух. Быть тебе лирическим певцом или поэ­том. Аскен, мы тебя непременно отправим в музыкальный взвод солистом, – сказал ему комиссар Греков, увидевший его впервые. – А ты знаешь, что Железняк был балтийским моряком, а по натуре анархистом? – А для меня он революционный батыр. И мы в школе хором исполняли эту песню. А насчет музвзвода не думайте, хочу захватчиков уничтожать. Учусь владеть средствами противотанкового боя и метко стрелять из любого вида оружия. А уж после войны поеду поступать в консерваторию, чтобы музыку сочинять. В разгар учебно-боевой страды, а занятия начинались с шести утра и заканчивались чуть ли не в полночь, в расположение бригады прибыл маршал Советского Сою­за Ворошилов. Греков подробно доложил Клименту Ефремовичу о настроении разношерстного пополнения. А когда он начал рассказывать об Аскене, а разговор проходил под утро, у Ворошилова глаза наполнились задором. – Побольше бы красноармейцев с таким характером. Молодец! Сам просится на линию огня. Примите его в партию. Проводите в колхозах митинги, чтобы люди видели таких ребят. Пусть они там выступают, – Ворошилов задумался и добавил, – от дедов – к отцам, от отцов – к сыновьям. Климент Ефремович сообщил, что вот-вот в бригаду вольются дальневосточники, и нужно передавать опыт тех, кто уже воевал и воюет сейчас. Бригада должна была войти в резерв Верховного главнокомандующего, но срочно была переправлена в район Сталинградского сражения. Август 42-го Готовясь к предстоящим сражениям, Аскен Набиев не предполагал, как он позже рассказывал, что каждый бой может уносить сотни солдатских жизней. Он и его боевые товарищи не думали, что окажутся на самом ответственном участке в стратегическом и политическом плане теат­ра военных действий. Первого июня 1942 года Паулюс участвовал в совещании командующих армий группы «Юг» в районе Полтавы. Все услышали безапелляционные заявления Гитлера: «Если я не получу нефть Майкопа и Грозного, то я должен буду покончить с этой войной». Более ста дивизий вермахта были брошены на захват сталинградского бастиона. Главной точкой сражения оказался индустриальный район, который расположился на севере города. Гитлер прямым текстом сказал, что захват Сталинграда станет сигналом для нападения Японии на дальневос­точные границы, а Турции – на юге. Фюрер требовал стереть с лица земли город с ненавистным именем Сталина. «Разбомбите его в щепки, сотрите с лица земли! До сих пор там выпускают на тракторном заводе танки, захватите его». Сталинградский тракторный, как известно, был первенцем советского тракторостроения. Семь тысяч комсомольцев со всей страны возвели его за одиннадцать месяцев. Сюда была завезена американская техника, и та же молодежь быстро освоила ее, и в середине июня 1930 года с конвейера сошел первый колесный трактор СТЗ-1. А в 1932 году завод заработал на полную мощность. С конвейера ежедневно сходило 144 трактора. Сталь высшего качества выплавлялась рядом на заводе «Красный октябрь», здесь же изготавливался прокат, из которого на судоверфи делали бензоналивные баржи длиной более 100 метров. Война изменила специфику – начали выпускать знаменитые «тридцатьчетверки» и артиллерийские тягачи. За считанные недели был освоен выпуск дизелей. Страна перемещала танкостроительную базу на Урал. В эвакуации оказался Харьковский завод. На тракторном делали все. Освоили триста наименований узлов и деталей. Успех любых военных действий или поражений зависит от многочисленных реальных факторов, в том числе и от внутреннего чутья грозящей опасности. Но человек порой не думает, что любая вой­на сейчас или через час может оказаться у порога его дома, а боевые линии переднего края могут пройти через его огород или рос­кошный сад. Дон против Сталинграда описывает большую дугу с выпуклой частью к Волге. Волга же тоже описывает дугу в сторону Дона. Эта близость в определенной степени сыграла коварную роль. Набиев вспоминал: – 23 августа никто не ожидал, что может такое случиться. Было воскресенье, рабочие спозаранку спешили сменить ночную смену, чтобы по графику выпустить необходимое число танков. Женщины запасались на базаре продуктами. Мальчишки радовались клеву рыбы на Волге. Людно было на огородах и бахчах. Немало молодежи расслаблялось на пляже. Никто до самого предвечернего часа не ощущал приближения беды. Наоборот, слышались: «Дудки, не отведать им никогда водицы нашей Волги-матушки». Яростная сеча на Дону сталинг­радцами воспринималась как что-то отдаленное. Ростов еще покажет гитлеровцам, где раки зимуют. А между тем в ночь на 23 августа авангардная группировка высокоподвижных соединений 6-й армии Паулюса переправилась по понтонному мосту длиной 140 метров через Дон и совершила маленький «блицкриг». Для всех сталинградцев этот танковый прорыв врага своей внезапностью стал ударом грома. В городе не было ни одной воинской части. Армия Шумилова защищала южные позиции города и вступила в сражение, когда уже гитлеровцы практически вошли в Сталинград. К вечеру первый немецкий танк выехал на берег Волги на пятисотметровую возвышенность на севере, где располагались заводы. Воины вермахта ликовали, перед ними раскрывалась громадная водная ширь, Волга здесь разливается на два километра. Всюду виднелись пароходы, а за Волгой мерцали огоньки азиатской степи. Солдаты и офицеры орали: «Рус капут! Буль-буль-буль». Не верилось им, что засветло они еще были на берегу Дона, и вот уже перед ними великая река. В этот роковой момент в боевые действия вступила 124-я отдельная стрелковая бригада. Как говорят, она и вытащила на своем горбу защиту индустриального района Сталинграда. Командир бригады Сергей Горохов и комиссар Владимир Греков не отсиживались в блиндажах, все эти дни они находились с нами на линии огня. В те дни Греков спросил Аскена: – На той стороне твоя степь, неужели, Аскен, у нас с тобой не хватит пороха покончить с этой чумой? О чем ты думаешь сейчас? – Я написал письмо Наби-ата и поклялся не посрамить доблестных батыров наших степей, они всегда побеждали. И я пообещал, что вернусь в свой аул с победой. Греков по-братски обнял Аскена. Больше всего Аскена Набиева удивляло то, что каждый рабочий стал ополченцем, а их на заводе работали тысячи, и никто не страшился того, что рядом враг, и не прятался в многочисленных оврагах. Люди продолжали славные традиции отцов. Бойцы истребительного батальона, куда вошел и сам Аскен, несколько дней подряд уничтожали гитлеровцев на подступах к заводу, а потом и тех, кто проник на территорию завода. И при этом завод выпускал ежедневно 60 танков и 45 тягачей. За два дня боя Аскен уложил из автомата, как подсчитывали командиры после боя, сотню гитлеровцев. – Выходит, ты за каждый танк платишь одним убитым фашис­том? – сказал ему не покидавший в те дни завод нарком тракторной промышленности СССР Алексей Горегляд. – После войны сталинградцы обязательно подарят тебе новенький трактор, и ты в своем ауле будешь выращивать хлеб. Однажды фашисты прорвались в пролет одного из цехов. До ночи продолжалась стрельба. Ночь принесла передышку, можно было хоть чуть-чуть прикорнуть. – Совершенно неожиданно перед рассветом я очнулся от какого-то шороха. Вижу перед собой метров за 15–20 верзилу, смотрит на меня недоуменным взглядом, а потом вдруг бодрым голосом восклицает: – Гутен морген, брудер, – а сам тянется к автомату, чтобы дать очередь. – Гутен морген, – отвечаю. Мой выстрел оказался вернее, и он стал сигналом начала нового жестокого боя. В тот день мы вышибли врагов за пределы завода. Секретарь сталинградского обкома партии Алексей Чуянов, характеризуя те дни, записал в своем дневнике: «Завод – солдат. Завод – кузнец. Он оказался на переднем крае фронта, сражался с танками врага и продолжал безостановочно ковать оружие. В те дни, подумать только, люди дышали огнем, не видя неба и солнца. О каком самоконтроле может идти речь, когда перед твоими глазами все рушится, превращается в пепел, тонет в море огня и, кажется, небо воспламеняется? Как вести рабочих на передний край обороны города или задерживать у станков на целые сутки, когда их семьи – дети, жены, отцы, матери – задыхаются в заваленных подвалах или мечутся среди разрывов? Где, в какой клетке мозга, в каком уголке сердца можно сохранить волю к осмысленным действиям, если под ногами судорожно бьется земля, а над головой кружится когтистая свастика смерти, раздирая душу пронизывающим свистом бомб и снарядов. Все должно быть парализовано или, по крайней мере, обращено в паническое смятение». Но этого не произошло. Сталинград выстоял. Битва на Волге длилась дольше, чем иные войны, и была столь кровопролитной, жестокой, как ни одна война прежде. Редко выдавались такие дни, когда б в красноармейском окопе всем, увидевшим утреннюю зарю, довелось дожить до вечера. Те бои стали вехой истории. Командование фронтом сочло необходимым в тактическом плане предпочесть ближние бои, это когда противники находятся друг от друга на расстоянии 20–30 метров. Кстати, этот боевой замысел принадлежит Михаилу Шумилову. Такая близость сковывает действия авиации и артиллерии. Все боялись бомбить своих, а стремительные атаки пехотинцев противник не выдерживал в психологическом плане. А вот, что рассказал Аскен дочери Гульзие о своем последнем бое: «Шел очередной бой. Все поднялись в атаку. Отец даже успел увидеть здоровенного солдата, который целился в него. Через мгновение в голову попал осколок снаряда. Сколько папа пролежал без сознания, он не помнит. Очнулся весь в крови и понял, что наши отступили. Это значит, что папа мог попасть в плен, а это было бы предательством. Он пополз в сторону своих. Полз двое суток, приходя в сознание и вновь теряя его. Позже врачи обнаружили на теле еще несколько пулевых ранений, может быть, это были какие-то шальные пули, когда он пробирался к своим. Дальше он ничего не помнит, очнулся, когда услышал голос командира взвода, он отчаянно тряс его за плечи и кричал: «Аскен, очнись! Радость-то какая, ты жив!» А дальше папу передали восьмидесятилетнему еврею-хирургу, ученику известного Павлова. Прямо в полевых условиях он сделал ему операцию, предварительно заставил выпить стакан водки, других обез­боливающих средств не было. Это была уникальная нейрохирургическая операция. Доктор рассказывал, что во время операции юноша-сержант, находясь в забытьи, напевал какую-то мелодию своей степи. Очнувшись, он спросил у врача, сможет ли он продолжать сражаться с врагом. «Куда тебе сражаться, мальчик? – ответил доктор. – Поедешь к маме и папе. А когда выздоровеешь, поступишь в консерваторию, чтобы писать музыку, как ты и хотел. Аскен часто говорил нам, детям: «Жизнь, какая бы она ни была, стоит того, чтобы жить. Главное не сдаваться, даже если нет сил». …Быстротечна река нашей жизни. Канули в прошлое почти семь десятилетий после того, как смолкли пушки той войны. Но солдатские судьбы все время встают перед нами в сиянии Победы. Однажды в кабинете секретаря тогдашнего обкома партии Николая Кручины раздался звонок правительственного телефона ВЧ. Кручина услышал незнакомый голос. Звонил генерал-полковник Владимир Греков и довольно рассерженным голосом отчитал партийного лидера целиноградских коммунистов: – Мой боевой товарищ Аскен Набиев не для того воевал в Сталинграде вместе со мной и проливал там кровь, чтобы ютиться в малюсенькой комнатке с семьей. У него куча детей, и ночью некоторым приходится спать под столом. Я был его комиссаром на фронте. Его имя вписано в славную историю сталинградской битвы. Я надеюсь, Николай Ефимович, что ты поймешь мой звоночек. Нет, он не обращался ко мне ни с какими жалобами, об отсутствии нормальной квартиры я узнал от других боевых друзей. Этого разговора было достаточно, чтобы Аскену была предоставлена просторная квартира на улице Ленина, вблизи дома, где жил сам Николай Кручина. Позже выросшие дети предлагали отцу более комфортное жилье, но Аскен довольствовался тем, что получил по звонку комиссара Грекова. Набиев стал известным публицистом, писателем, и его доброе сердце до сих пор ощущают многие жители нашей столицы, которые знали его. В связи с приближающимся 70-летием Победы над гитлеровским фашизмом в том же Сталинграде многие улицы называют именами таких храбрецов, как Аскен Набиев. Его имя записано в истории героического Сталинградского тракторного завода. Думается, что власти нашей столицы совершат святое дело, если одну из улиц назовут именем героя минувшей войны – Аскена Набиева. У каждого поколения свои батыры и маршалы, и рядовые великих сражений. Накануне Дня Победы 9 мая нередко Аскену Набиеву звонили репортеры различных телеканалов и газет. Обращались с одним и тем же вопросом: – А в штурме Берлина вы принимали участие? – Да нет, до этого дело не дошло. – Ну, тогда извините, мы готовим передачу о рейхстаговцах. – Я отстрелялся чуть раньше, – отвечал Аскен с доброй усмешкой на лице. Однако если не было бы Сталинграда с моим лихим добрым другом Аскеном, не было бы и великой Победы в центре Европы – в Берлине.

Моисей ГОЛЬДБЕРГ