Фото Игоря Бургандинова

Сентенция гласит: «Истинную цену жизни знает лишь тот, кому приходилось умирать и удалось не умереть». Я вспомнил ее, познакомившись с Андреем Ивановичем Тристаном. Сколько раз смотрел он смерти в лицо, сколько раз судьба посылала ему нелегкие испытания! Его жизнь как будто специально задана свыше, чтобы проиллюстрировать весь прошедший век.

Родился он в Алтайском крае через три недели после начала первой мировой войны. Родители были неграмотными, не было в доме и достатка. В поисках работы, сносной жизни люди целыми семьями снимались с насиженных мест и отправлялись за тридевять земель. В 1929 году отец Андрея поехал на заработки в село Глубокое Восточно-Казахстанской области, и этим же летом туда переехала вся семья. Стал работать и Андрей — совсем еще мальчишкой — в слесарной мастерской, а потом молотобойцем. Но уже вскоре судьба забросила его на строительство железной дороги Усть-Каменогорск — Лениногорск. Когда закончилась эта стройка, Тристаны оказались на другой — под Новосибирском, на сооружении дороги Кузбасс — Магнитогорск.

— Там меня записали в комсомол, — рассказывает Андрей Иванович, — и послали в город Волжск учиться на инструктора общественного питания. Там я был 6 месяцев, вернулся, и меня вскоре назначили заведующим столовой. Тогда как раз шла коллективизация, и в наших местах было огромное количество арестованных кулаков. Только в нашу столовую приводили кормить более тысячи человек. Они содержались в бараке, а обедали в столовой... Водили их строем.

Андрею не было еще восемнадцати, а на его плечи легла такая ответственность. Он понимал, что рано или поздно эта должность обернется для него бедой. В стране свирепствовал голод, за лишний кусок хлеба могли и убить; продовольственные базы, столовые, магазины были зоной повышенного интереса не только милиции, НКВД, но всяких проходимцев, махинаторов. Наверное, иначе тогда и быть не могло — сотни, тысячи людей в стране погибали от голода. Тогда он отправился к начальству:

— Нет, я не потяну этот участок!..

А в ответ услышал: «Сможешь!».

Он пошел в местное управление НКВД. Там сидел строгий человек — с пистолетом, в форменной фуражке. Андрей сказал ему то же самое.

— Администрация тебе доверяет, поэтому иди и работай, — сказал офицер.

— А вдруг я там натворю что-нибудь? — почти в отчаянии закричал Андрей.

— А вот тогда мы тебя и посадим! — ответил энкавэдэшник.

Пришлось продолжать работу, но мысль о том, что над ним сгущается опасность, не оставляла его. И в один прекрасный день он уехал.

— К этому времени муж моей тетки уехал в Украину, — говорит Андрей Иванович. — Я подумал-подумал, рассказал своему заместителю и кладовщику обо всем, в общем, передал им дела, — и купил билет до Украины...

— Дезертировал? — спросил я у него.

— Дезертировал!.. — с улыбкой согласился он. — Нашел дядю, а тогда как раз разворачивалось строительство Днепростроя. У меня паспорта не было, только какая-то справка.

Сначала он работал в чугунолитейном цехе, получал по карточкам хлеб — ежедневно по полкилограмма ситного, тяжелого, непропеченного, но такого драгоценного. Карточки давались на месяц, и вот однажды, чуть не в самом начале месяца, карточки у Андрея были украдены. Более двадцати дней предстояло прожить без хлеба! Это было настоящей катастрофой! Он почувствовал, что начал слабеть.

— Это было в 1933 году, — вспоминает он. — Из Крыма шли поезда — на них пытались убежать от голода люди. У многих из них по одежде ползали вши — вот что я видел...

Он ушел с завода, по сути дела, спасался от голодной смерти.

И решил он ехать туда, где родился. Одна сердобольная буфетчица дала ему полулитровую банку маргарина, булку хлеба — на дорогу. Он сел в поезд и только там от попутчиков узнал, что в Харькове выставлены специальные кордоны, чтобы препятствовать тем, кто бежит от голода из Украины и Крыма.

Когда подъехали к Харькову, он забрался на самую верхнюю полку, укрылся пальто и ждал — вот-вот его толкнут — выходи! Но пронесло.

И он приехал в Кулунду. Оттуда до родного села еще 80 километров, а на дворе зима, трещит мороз. Он нашел сани, которые направлялись в село, и поехал домой. Но больше бежал рядом с санями, чтобы не замерзнуть...

Выправил Андрей документы в сельсовете, пожил немного дома, но тут один из родственников позвал его в Алма-Ату: дескать, и работа там есть, и на ноги можно встать.

— В Алма-Ате я устроился счетоводом в контору по заготовке зерна. В начале 1935 года меня пригласили в военкомат. Говорят мне: «Ты теперь допризывник, будешь готовиться к службе в армии. Должен выполнить нормы на получение разных значков — «Ворошиловский стрелок», «Альпинист», «Парашютист» и другие. Я подумал: «Раз надо, то я пойду. А у нас в конторе как раз организовался кружок альпинистов».

Под Алма-Атой есть знаменитый пик Комсомола — около пяти тысяч метров над уровнем моря. И вот готовилась группа восходителей на эту вершину. Тренироваться мы выезжали в горы, изучали способы подъема, знакомились с ледниками. Была составлена группа в 15 человек для подъема на пик. Группу разбили на связки по пять человек. Мы акклиматизировались, прошли ледник, разбили лагерь. Переночевали в спальных мешках, и ранним утром по шоколадке в карманы, в руки — ледорубы, и двинулись на штурм вершины. Прошли морену, один ледник, второй... Открылись бездонные трещины во льду. Еле-еле добрались мы до вершины, ведь опыта восхождения совершенно не имели. А придумано все было так, что на вершине нужно было забрать список фамилий тех, кто поднялся на пик перед нами, и оставить список своих фамилий, чтобы его забрали альпинисты, которые придут после нас. Список мы должны были доставить в комитет физкультуры как доказательство того, что мы побывали на вершине.

А через месяц к нам в контору приходит летчик. И говорит: производим запись желающих в кружок парашютистов. А я до тех пор и самолета не видел. Спрашиваю: «А летать-то будем?». «Конечно!» — ответил летчик. И я записался в этот кружок. Мы учились укладывать парашюты, сдавали зачеты, проходили специальную комиссию. Честно говоря, я побаивался: неужели, думал, придется прыгать? Все казалось игрой. Но после восхождения на пик Комсомола я чувствовал себя героем.

Все испытания я прошел успешно. И вот привезли нас в Бурундай, там был аэродром. Для того чтобы прыгнуть, нужно было выйти на самый конец крыла летящего самолета и бросаться вниз так, чтобы не задеть за хвостовое оперение. И я прыгнул, сумел справиться с парашютом и благополучно приземлился. Через неделю прыгнул и во второй раз...

В сентябре 1934 года Андрей был призван на службу в армию. Оказался он в военном городке Барабаше на Дальнем Востоке и там два с половиной года находился в полковой школе. Стал сержантом, заместителем командира взвода. На одно из учений в школу приезжал сам Блюхер — небольшого роста человек, а с ним командиры полков, другие высшие офицеры.

— Когда меня демобилизовали, я приехал в Алма-Ату и устроился бухгалтером на курорте «Алма-Арасан». Это было в 1938 году. Уже на следующий год вызывают меня в военкомат, говорят: «Ты ведь с парашютом прыгал? Надо учиться дальше. Хочешь в летное училище?». Кто в те годы не хотел стать летчиком? Отвечаю: «Конечно!». И меня отправили в Свердловск учиться на летчика-наблюдателя. Там я занимался шесть месяцев, сдал зачеты, летал на самолете, в общем, неплохо освоил эту специальность. Мне присвоили звание младшего лейтенанта.

Вскоре меня направляют на Урал, в Уфалейский район. В доме отдыха «Аракуль» я работал бухгалтером. Там познакомился с Валентиной Петровной, с которой живем вместе до сих пор. Это было 64 года тому назад...

Началась война. Многие сверстники Андрея получили повестки. А его все не призывали. Тогда он сам поехал в военкомат, спросил: «В чем дело, почему мне повестки нет, ведь я комсомолец!». Военком не удивился напористости юноши, тогда многие рвались на фронт. Он посмотрел в какие-то бумаги и сказал: «Еще, как минимум, год тебя не призовут. Ты — летчик, а большинство самолетов побиты в первые дни войны, иначе говоря, даже кадровым летчикам летать не на чем». «Тогда я женюсь!» — сказал Андрей. «Совет да любовь!» — пожелал военком.

Он к своей Валентине: «Мне дали отсрочку от призыва, давай поженимся!». А она отвечает: «Родители не разрешат!..». И тогда они решили пожениться тайком — будь что будет! Так они и сделали. Прибежали в сельсовет, а он, конечно, закрыт — все против влюбленных! А подруга Вали работала секретарем в сельсовете. Они к ней, и она быстренько выписала свидетельство о браке.

— До этого я купил невесте туфли и платье и пять бутылок водки, — память Андрея Ивановича не подводит. — Вечером пришли к ней домой, я шепнул: доставай пол-литра на стол. Отец уже сидит за столом, увидел бутылку и говорит: «Что это такое? Сабантуй какой-нибудь?». Тогда я говорю: «Мы с Валей собираемся пожениться! Мы уже долго знакомы, у меня конь стоит наготове под хомутом, забираю я у вас дочь!». «Нет! — говорит он. — Сначала надо зарегистрироваться!». Тогда мы с Валей показываем паспорта, свидетельство о браке. Отец только взмахнул руками: «Чего ж вы раньше не сказали? Ну давайте выпьем за молодых!».

Но уже через полгода Андрея вызвали в военкомат и отправили на очередные курсы — теперь в Уральский военный округ. Там он учился три месяца, стал пехотинцем. И в самом начале сорок третьего года попал наконец на фронт.

— Только что закончилась великая Сталинградская битва, — говорит он. — Мы проезжали мимо Сталинграда, смотрели на разрушенный город. А в результате попали на Украинский фронт. Я был командиром стрелкового взвода. Пришлось участвовать в освобождении разных городов и сел. Так что в летчики не попал. Навоевался пешком, с винтовкой наперевес...

— Так мы дошли до сел Большая и Малая Лепетиха, — продолжает старый солдат. — Перед этим сумели взять пятнадцать немецких машин, они во время нашего наступления не сумели уйти, застряли на дорогах. Взяли тогда в плен много фашистов. Мой связной в одной из машин нашел санитарный пенал, в котором был бинт и подушечка из марли, пропитанная специальной мазью. «Возьмите себе в карман, товарищ командир, — сказал боец, — может, пригодится». Я взял, положил в карман.

Большая Лепетиха — на левом берегу Днепра, там Днепр широкий... Ночью нас по моросящему дождю подняли, и мы пошли к переправе через Днепр. Через реку был протянут трос с поплавками, на них доски — и вот по этим колеблющимся неверным мосткам нужно было перебираться на другую сторону. А немцы были от нас в 150—200 метрах, на небольшой высотке, но, наверное, не ожидали, что мы под таким дождем начнем переправу.

Когда рассеялся предутренний туман, увидели немцев — буквально в нескольких шагах — ходят спокойно, совершенно открыто. Когда совсем рассвело, взвод с криком «ура!» поднялся атаку. Бойцы прошли первую линию немецких окопов, подступились ко второй, и тут Андрея Ивановича ранило. Рука повисла, изо рта и носа хлынула кровь. Он упал в глубокую танковую колею и почувствовал, что теряет сознание. С трудом снял гимнастерку и из последних сил наложил на рану антисептическую повязку из того самого немецкого пенала. И потерял сознание. Санитары подобрали его через некоторое время, отправили в госпитальную палатку... Сам он считает, что немецкая повязка спасла ему жизнь.

Он пришел в себя только в госпитале — в Большой Лепетихе. Помнит, как по палате ходил доктор и некоторым раненым давал по глотку спирта из фляжки — так подбадривал их.

После выздоровления он попал в смешанный батальон, на вооружении которого были уже 45- и 76-миллиметровые пушки. Там Андрей Иванович командовал подразделением противотанковых ружей. Батальон прошел Молдавию, миновал Румынию...

— По Дунаю на барже нас доставили до Болгарии, — говорит он. — Через некоторое время открылся второй фронт, и путь наш пролег через Балканы — на Югославию. Оказалось, что лошади были не в состоянии осилить подъем на горы — пушки были нелегки. Тогда мы попросили у местных жителей быков и с их помощью затаскивали орудия. Освободили мы еще несколько городов, помогли партизанам. Много было взято в плен немецких солдат... К тому времени наши уже взяли Будапешт... Нас направили на озеро Балатон. Мы там отдохнули и пошли дальше, меня ранило второй раз — в другую руку. На этот раз отправили в Румынию, и я два месяца пролежал там в гипсе. Хотели правую руку ампутировать. Я умолял врача: не ампутируйте. Тогда сменили гипс, сделали инъекции, и все обошлось... Так я отстоял свою руку...

День Победы солдат встретил в госпитале. После того как медицинская комиссия определила «ограниченно годен», он был направлен в Вену. Там он принимал участие в налаживании доставки продовольствия.

Потом Андрей Тристан был направлен во Львов, где три года проработал в военкомате. Демобилизовался только в 1948 году. К тому времени он жил во Львове вместе со своей Валентиной и родившимся сыном.

У Андрея Ивановича сейчас два сына, младшему — 55 лет. Андрей Иванович награжден орденами Красной Звезды, Отечественной войны первой степени, многими медалями.

Интересно складывалась его жизнь и после войны. Скучать не приходилось. После демобилизации он приехал в Каменск-Уральский, жил там до 1954 года. Летом вызывают его к начальству, спрашивают: «Ты в селе родился? Надо опять в село ехать, в Казахстан. Одним словом, на целину. Вам доверен важный участок». «Как же так? — спросил он. — Только стала налаживаться жизнь, как опять нужно сниматься с места?». Через неделю опять вызывают в горком партии: строго увещевают, он отнекивается. Вызывали и в третий раз. Пришлось согласиться... И поехал он в Москву в Министерство совхозов, где формировалось руководство будущих целинных хозяйств. Здесь он познакомился c Сулейманом Халиловичем Гафиатуллиным, бывшим прежде министром совхозов Казахстана. Теперь Гафиатуллину предстояло стать директором совхоза, и он подбирал команду. Так Андрей Иванович стал главным бухгалтером организуемого совхоза имени Маншук Маметовой. Молотобоец, инструктор общественного питания, днепростроевец, альпинист, парашютист, летчик, стрелок — теперь Тристану предстояло стать первоцелинником. Как будто ему было заповедано пройти всеми дорогами века...

И они поехали на целину, получив по три тысячи рублей подъемных, — не ахти какие деньги.

— В Акмолинске в банке первым делом открыли расчетный счет, — рассказывает Андрей Иванович. — Будущему совхозу сразу двести тысяч рублей дали... Стали принимать на работу людей. На месте будущего совхоза ничего не было. Там, где потом поднялась центральная усадьба, стояли три времянки.

Первый четырехквартирный дом возводили директор, главный бухгалтер и еще несколько первоцелинников на ледяном ноябрьском ветру. Одну квартиру занял директор, там же разместилась контора. Во второй квартире было устроено общежитие, в третьей — столовая, в четвертой жил Андрей Иванович с женой да еще шофер Василий Пустуев тоже с женой. Вот в таких условиях начиналась целина.

Потом уже пошли эшелоны с покорителями этих, казавшихся бескрайними, просторов. Из Ивановской области приехало 160 человек, из них 48 женщин. К тому времени были получены вагончики, 40-местные палатки. Стали устанавливать прямо на снегу городок. Разгребли снег, сначала стелили солому, а уже сверху ставили палатки. Палатки были трехслойные, с окнами. Хотя были в палатках печки, но ночью в них было холодно, целинники мерзли.

— В апреле совхоз получил первую технику. Три легковых машины, пять грузовых и десять тракторов, — можно только позавидовать памяти 90-летнего ветерана... Он помнит даты, имена, число машин и тракторов, полученных сеялок... Сначала это поражает, а потом понимаешь, что все это было неотъемлемой частью его жизни, он жил этим, целина, как и прежде война, прошла через него.

— Около 10 тысяч гектаров хлеба мы в первый год засеяли... А вот уже в 1956 году был выращен большой хлеб. Но много буртов сгнило — не хватало элеваторов, хранилищ, транспорта для перевозки...

Зимой у Андрея Ивановича открылись старые раны. Ему часто приходилось получать деньги, для этого отправляться за сто километров, а дорог не было, да и транспорт — трактор. Трактор проходил по целине это расстояние за десять — двенадцать часов. Часто бухгалтер бежал рядом с трактором, чтобы хоть чуть-чуть согреться, как и четверть века назад. В сумке у него было сто, а то и двести тысяч рублей, суммы по тому времени огромные.

— Я не боялся ездить с такими деньгами, — говорит он, — люди друг к другу относились иначе... Однажды везли деньги в санной будке, прицепленной к трактору. В центре будки стояла печка, и чтобы она не потухала, в нее все время добавляли солярку. А сумка у меня висела на стене, неподалеку от печки. И вот из нее как полыхнет — и ударило пламя в сумку с деньгами.

Едва успел Андрей Иванович выхватить драгоценную сумку из бушующего пламени.

— Вот такая жизнь была... Все пережили... Недавно юбилей целины был, а я как раз в госпиталь попал, — хмурится старый солдат. — Отмечали и пятидесятилетие нашего хозяйства. Пригласили нас с женой приезжать на юбилей 20 марта, а ведь в марте 1954 года совхоза не было и в помине... Первый дом мы поставили в ноябре... Как же так?..

— И вот еще, — недоумевает ветеран, — подарили мне часы. Но какие!

И он достает небольшую коробочку, в которой лежат карманные часы... На них надпись: «Великая Отечественная 41—45-е годы». А чуть ниже выгравировано «50 лет целине».

— Так с юбилеем целины меня поздравили или с Победой? — спрашивает он. — Загадка... Но все-таки поздравили....

Он не очень огорчается невниманию, и не такое бывало с ним. Он оптимист, любит жизнь, много улыбается. Часто смотрит на старые фотографии... Былого не вернуть, а может, и не нужно? Жизнь идет дальше...

Геннадий ДОРОНИН