«Мы все — войны шальные дети», — поется в лиричной, проникновенной, доныне популярной песне. Однако содержание ее — не о детях. О генералах и рядовых, которые сравниваются с детьми ради образности. Причем в данном контексте вполне оправданно. А вообще-то дети не часто фигурируют в героико-патриотическом репертуаре Великой Отечественной. Как правило, обозначаются строкой, лирическим штрихом, словно дополняя эмоционально-ассоциативный ряд. Нет, вовсе не претендую на оригинальность суждений, эти выводы отчасти навеяны воспоминаниями отца, на детство которого пришлась самая жестокая и истребительная в истории человечества война. Так вот, отец убежден, что особенно тяжко ее беспощадные гусеницы проелозили по душам детей, калеча только формирующиеся характеры, искривляя и «плюща» судьбы. И именно маленький человек был главным мучеником на вселенской Голгофе.

Перекати-доля

...Однажды мой отрок попросил:

— Дедушка, расскажи о войне, нам в школе дали задание найти людей, которые о ней что-нибудь знают.

И бесхитростно добавил:

— Мы с папой запишем тебя на диктофон, тогда пятерка обеспечена.

Что ж, задание есть задание — располагаемся втроем в старомодном дедовском кабинете, между книжных полок, подпирающих потолок, стоп словарей и бумажных «эверестов».

— Юрий Андреевич, начинайте! — торжественно провозглашает внук. — Запись пошла!

Н-да, а с чего начинать? Что, по нынешним представлениям, тянет на пятерку? Морщины сбегаются к центру лба, дед в раздумьях. Наконец, точно выйдя из оцепенения, согласно кивает головой и, разведя руками, произносит:

— Вон сколько у тебя книг, Игорек! А у меня во время войны ни одной не было. Даже учебника, самого захудалого и потрепанного. Ни ручки запасной, ни карандаша.

В детских глазах — изумление:

— Дедушка, а как же ты учился?!

— У меня и бумаги нормальной не было для письма и арифметики. Какие там прописи, клеточки-линеечки... мы писали на газетах и брошюрах с партийными пленумами, издававшихся большими тиражами. Писать на них вообще-то запрещалось, но куда было деваться? Что же касается учебников, то один приходился на пять-шесть человек. В основном они доставались девочкам, поскольку девочки аккуратней и прилежней. Ничего не оставалось, заранее договаривались, чуть ли не в очередь записывались, чтобы час-другой подержать в руках книжку.

— Ужас! — выдыхает юный собеседник и добавляет вопрос в тему: — Дедушка, а «изо» у вас было?

— Рисование, что ли? — переводит на свой лад рассказчик и с усмешкой отвечает: — Разве что в теоретическом плане. Рисовать-то нечем было и не на чем.

Ученику «постмиллениумного» периода, кажется, уже и нечего спросить — сидит молча, вытаращив глазенки.

Дед, видя некоторое замешательство интервьюера, заключает:

— Вот что такое война. Она мешает людям нормально жить, а детям учиться.

А следующая часть рассказа отца и деда была о том, как война мешает нормально жить. Разумеется, тем, кому посчастливилось уцелеть в череде испытаний.

...О приближении войны он, тогда пятилетний мальчишка, не догадывался. Хотя батя его, моряк-сверхсрочник, после финской списавшийся на берег и уже сладивший просторную новую избу, по весне вдруг раскатал ее по бревнам и сплавил по Свири в районный городок. Там, потом объяснили взрослые, Андрей Федорович задумывал ставить дом после войны, для размеренной гражданской жизни.

Увы, этим планам не суждено было осуществиться. Опытного воина вскоре вновь призвали. С пулеметным взводом морской пехоты удерживал позиции под Нарвой, пока осколок авиабомбы не выбил из строя. После госпиталя, уже в пехоте «сухопутной», командовал разведвзводом. До того рокового дня, когда в разгар наступательных боев под Житомиром не вернулся с задания...

А семье — жене, сынишке и теще — выпал удачный жребий: до того как «черная стрелка» поглотила приладожскую деревню Гумбарицы (теперь на ее месте бобровый заповедник. — Авт.), их успели эвакуировать. На северо-восточный берег озера, в деревню Сторожне.

— Ночью погрузили что было под руками на подводы, — вспоминает отец, — посадили на них самых маленьких детей и пошли.

Эвакуация проводилась полустихийно, неразумно. В итоге в небольшой деревушке сконцентрировались сотни людей с побережья.

— Почти все были нищие, ведь хозяйство, скарб побросали. К зиме уже ни у кого ничего не было. Очень много детей умерло с голоду.

Вот иллюстрация глубины мук и страданий:

— Как-то от сибирской язвы пала лошадь. Ее отвезли, закопали. Но ночью люди тушу вырыли, разделили зараженное мясо и съели.

— Кто-нибудь пострадал?

— А кто его знает? Похороны-то у нас почти ежедневно были. И болезни косили народ, и голод, и снаряды с бомбами.

— Голод к весне стал нестерпимым, — продолжает отец. — Собирали в поле прошлогоднюю гнилую картошку и за неимением сковородок жарили прямо на печах. Она была чернючая, вонь распространяла неимоверную. Затыкали носы и ели.

У меня невольно вырывается:

— Но ведь Ладожское озеро обильно рыбой!..

— Да, были промысловые бригады, состоявшие в основном из женщин, так на них немецкие летчики проверяли свою меткость. И вместо улова на берег доставлялись трупы. Куда же девалась рыба, не знаю, я ее никогда не видел.

Бесстрашные асы «Люфтваффе» любили совершать лихие налеты и на беззащитные веси, щедро поливая из пулеметов все живое и таким образом оттачивая свое стрелковое мастерство.

— Как сейчас помню: стою у окна, а в мою сторону с разворота несется самолет. Взрослые побросались кто под печку, кто куда, я же застыл, точно завороженный. Благо пули не задели, — не только внуку, но и мне впервые рассказывает «пасынок» войны. — Правда, после хорошей взбучки подобных оплошек больше не допускал.

Таким вот получился «постой» в Сторожне. Из месяцев жалкого, беспросветного существования лишь один позитивный эпизод сохранился в памяти.

— Зимой селом проходила наша часть. На лыжах, в маскхалатах. Все мы выбежали смотреть. И солдаты, как один, стали выбрасывать на обочину пайки.

Но и это событие из разряда печальных, ведь солдаты 41-го шли в смертельный бой, для многих из них — последний.

В дальнейшем военная перекати-доля грузовыми вагонами отправила полуживых переселенцев в Вологодскую область. Там было ничем не лучше. Тоже лютовал голод, и смерть вела свою скорбную жатву.

И конечный пункт эвакуационной одиссеи — северный город Мончегорск (Мурманская область. — Авт.), наверное, явился для отца моего спасением, потому что с чесоткой и «букетом» других болячек пролежал в здешних палатах целый месяц. Новые мыканья ослабленный детский организм вряд ли бы выдержал.

Слава Богу, жизнь взяла свое, и шестилетний скиталец благополучно выписался из больницы. Тут за его дальнейшую судьбу принялась хлопотать бабушка.

— Баба Таня решила непременно определить меня в школу. В середине учебного года, невзирая на то, что не знал ни одной буквы. Потому что школьникам выдавали по пятьдесят граммов присыпанного сахаром хлеба. Ходила к школьному руководству, уговаривала. Пусть, дескать, на второй год останется, только примите.

— И добилась-таки своего — приняли, — приступает к изложению очередного этапа биографии школяр сороковых. Причем с подкупающей откровенностью: — Были у меня одни двойки и тройки, но в конце концов перевели во второй класс. А там понемножку начал «подтягиваться».

В Мончегорске эвакуированных заселили в бараки — длинные сараеподобные постройки с общим коридором и семеркой комнат по обе стороны. В каждой комнате по семье, итого — четырнадцать миниколлективов под общей крышей. Для полноты картины надо еще добавить, что в этих «временных коммуналках» (для многих они сделались пожизненной обителью. — Авт.) не было предусмотрено абсолютно никаких удобств. А посему:

— Дети, жившие в бараках, в большинстве учились очень плохо. Постоянный шум-гам, толкотня, отсутствие маломальских условий для занятий. И вши заедали.

При воспоминании о вредоносных паразитах отца, чувствую, посещает едва ли не тот же лирический настрой, что и дотошного «теркинского» деда в момент встречи с Василием:

— Вошь была сущим наказанием. Но вместе с тем возникла, например, такая традиция, когда женщины в процессе долгих бесед друг у дружки в волосах кровососок выискивали.

Так что и Мончегорск оказался далеко не идеальным местом под солнцем. Зато его не обстреливали, не бомбили. И здесь появились друзья, с которыми военное лихолетье переносить стало значительно легче.

Они нашлись прямо по месту жительства, в бараке.

— Ребят моего возраста было шесть-семь человек, а верховодил нами паренек постарше — Ленька Попов. У него еще брат был Степка, но Степку мы почти не видели, он постоянно «сидел», в одной из тюрем и сгинул.

Ленька, выяснилось из слов отца, тоже был вором, но, в отличие от «старшака», добрым и покладистым. Организовав мелкоту в шайку, Ленька устраивал рейды по соседским сараям и огородам. Направление у них было исключительно продовольственное. По завершении каждой операции трофеи делились поровну и сообща съедались. Большую часть добычи составляла репа, вызревающая в северных широтах лучше других овощей. Когда она приедалась, Ленька отваживался наносить «визиты» на пекарню. Как положено, расставлял «номера», самую же опасную работу выполнял самолично. И действовал без промаха, возвращаясь с двумя-тремя буханками.

Очевидно, исподволь и романтику «общака» прививал. Например, внушая, что никогда ничего просить не надо, это стыдно и позорно, а тем, что у тебя есть, должно делиться с окружающими. Да так, чтобы им не приходилось ощущать себя в роли просителей.

Моралистам впору возмутиться: мол, заурядного, наглого вора представляем едва ли не в ореоле благородства. Извините, но такие воры для детей военной поры, практически брошенных на произвол судьбы, были полезней иных родителей, прятавших от своих чад пропитание, тот же карточный хлеб запиравших в комодах «на черный день». По большому счету, Леньки и их полубанды «изымали» у взрослых то, что они недодавали или были не способны дать.

«Продукт» драматичной эпохи, «зыбкой» социальной среды и чрезвычайных обстоятельств, он ведь тоже был пасынком войны. Но дерзким, своенравным. И эти качества от жизни удалой развились чрезмерно, непоправимо. Жаль, парень был не без задатков. Великолепный рассказчик, выдумщик и фантазер. Мог часами художественно врать, и детвора слушала, затая дыхание, наивно веря каждому слову.

Да недаром же говорится: «Коготок увяз — всей птичке пропасть». Покатился Ленька по наклонной. Три или четыре раза отсидел. Вернулся, года полтора помаялся в ассенизаторах... Это он-то! Завело в тупик — больше никуда не брали. В итоге спился и умер.

Вот чем еще аукнулась эта ненасытная на тела и души война — массовым, почти поголовным пьянством.

— Город был пьяным до невозможности. Люди так плохо жили, что практически все пропивали. И дети к стакану тянулись. С шестого-седьмого класса. Из нашего барака, пожалуй, только я да братья Мошнаковы преодолели пагубную тягу, — вздыхает отец.

У кого-то раньше наступал надлом, у кого-то позже. Подобно тому, как у фронтовиков в разное время старые ранения «выстреливают».

— С Толиком Столяровым мы за одной партой сидели, — звучит пример из того же ряда. — Хорошо шел, поступил в военно-морское училище. Живи да радуйся! Нет, начал спиваться. Списали на бот. По озеру Имандра ходил от Мончегорска до станции. Во время одного из рейсов команда запила, и его зарубили топором...

А вот уже в двух строках итожится другая судьба:

— Коля Макаров. Способный был парень. Ехал по распределению в Кемеровскую область. По пьянке потерял в поезде документы. И все у него пошло наперекосяк...

Разумеется, нельзя все чохом валить на войну. Но разве не она большинство детей наделила ярлыком «безотцовщина», то есть в психическом плане сделала «подранками»? ( Здесь кстати будет привести стихи кокшетауского поэта Леонида Бондаренко: «Ровесники мои, в войну рожденные, / И наши крылья тоже опаленные».) Не она ли с 41-го по 45-й и много дольше унижала голодом, лишениями и нищетой?

Трудно представить, но когда в конце сороковых отец мой купил в свободной продаже обыкновенные куриные яйца, он не умел с ними обращаться. Первое из-за отсутствия навыков размазал о забор. С помидорами было иначе. Один кое-как прожевал, а второй выбросил: показался страшно противным. Попросту не знал, что этот овощ соли просит.

И чувство голода не покидает по сию пору. Аппетит у человека — завиднейший. Сыновья и внуки не справляются с обедами и ужинами так споро, как наш самый заслуженный едок, разменявший восьмой десяток, но доныне незримыми нитями связанный с войной...

Сын полка

Теперь поведаю о военном детстве еще одного уроженца земли ленинградской, тоже чудом избежавшего ужасов блокады.

Сын потомственного питерского рабочего, Леня Картаузов войну встретил на побывке у родственников в деревне Стихново Калининской области. Летние каникулы традиционно проводил «в лесах». Мать в 38-м умерла от туберкулеза легких, и близкие опасались, что болезнь передастся мальчишке по наследству — прописали ему основательную деревенскую пищу, целебный лесной воздух и общение с природой.

В отличие от руководства страны простые ее граждане и в этом случае (выше рассказывалось об упреждающих действиях балтийского моряка. — Авт.) заранее знали о близящемся нашествии. Даже оставалось время на отправку горожанина домой. Однако отец рассудил так, что в деревне мальчику будет безопасней, чем в вожделенном для врага Ленинграде.

Град Петра Гитлер, известно, не увидел как своих ушей, а соседними областями завладел быстро. Сын и отец оказались словно бы в разделенных мирах. В одном свирепствовал голод, в другом царил страх (быть угнанным в Германию или уличенным в связях с партизанами. — Авт.).

Ленька особенно боялся последнего. После того как попавший под облаву двоюродный брат Александр умудрился улизнуть от конвоиров. Куда ему было податься как не в партизаны? Немцы это прекрасно понимали, не раз вызывали на допрос вместе с бабушкой. Как-то даже ложный расстрел сымитировали, выпустив очереди над головой.

Не добились толку и отстали. Может, благодаря тому, что в избе квартировал один из их вояк. Сочли, видать, что вероятные сообщники партизан находятся под присмотром. Но, к счастью оных, вчерашний бюргер отличался крепким, безмятежным сном. Который ни разу не был потревожен ночными визитами Саньки. Бывало, легонько постучит в окно, даст братишке установки — и был таков. Ленька затем сгоняет в отряд, доложит обстановку. И так три года, что тот челнок, сновал между лесом и деревней, между страхами, дерзостью и отвагой.

Между тем война готовила все новые испытания для своего юного сопротивленца. Незадолго до освобождения окрестных деревень действующей армией партизанам стало известно: отец и дед Лени Картаузова умерли в блокадном Ленинграде от голода. И значит, бесстрашный связной стал круглым сиротой.

Но не пасынком войны. Офицеры части, стоявшей несколько дней в деревне, решили устроить мальчишку при штабе. Так он стал сыном полка.

— Удивительное дело, — с чувством восхищения, пронесенным сквозь годы, говорит Леонид Михайлович, — эти люди, не раз смотревшие в глаза смерти, не ожесточились, не огрубели. Напротив, как я понимаю, по ласке соскучились. Они меня трепетной заботой окружили! Обмундирования целых три комплекта справили. Разведчики парабеллум подарили. Буквально каждый старался чем-нибудь потрафить. Все — и офицеры, и бойцы — ко мне, без преувеличения, по-родственному, по-родительски относились. И знаю немало примеров — я был членом клуба юных участников Великой Отечественной войны, — когда командиры приводили сыновей полка в свои собственные семьи.

— При этом форму дети-солдаты носили не для проформы?

— Конечно, мы служили. У каждого был определенный круг обязанностей, в зависимости от рода войск. Я, например, числился связным в штабе дивизии. Предположим, прерывалась связь между подразделениями — мне вручали пакет, и я должен был его доставить по адресу и передать кому положено. В затишье ли, в разгар боя — выбирать не приходилось. Доведен приказ — исполняй.

— Страшно было?

— Ничего не боятся дураки либо сумасшедшие. Случалось, холодок под ложечкой чувствовал. Правда, возраст исправно выручал. И лукошко — обыкновенно за грибника себя выдавал. А что? Вроде бы и задание выполняешь, и пищу промышляешь. Так однажды, увлеченный «грибной охотой», выйдя из лесу, напоролся на немцев. Они на меня, что интересно, — ноль внимания, а «свой», полицай, оттянул по спине шомполом. Заплакал даже. Не от боли, а от обиды. Ладно бы немец огрел, а тут продажная шкура...

— А стрелять приходилось?

«Обтекаемо» отвечает:

— Не без того.

Конкретизирую:

— Убивали?

Не признается:

— Это же не в тире, где бьешь по индивидуальной мишени, рядом тоже из автоматов поливали...

— Из ППШ?

— Взрослые — в основном да, а я из «шмайссера», он горазд легче был. Хотя, по табелю, за мной числился карабин.

Впрочем, ни «шмайссер», ни плотная опека взрослых от коварного удара судьбы, от подлой «подножки» войны уберечь не смогли.

— Было это так. Нашу дивизию перебрасывали под Тарту. Шли в колонне и угодили под бомбежку. Мне скомандовали выпрыгнуть из кузова и укрыться в лесу. Так и сделал — кинулся в чащу. И подорвался на мине...

Стопы и голени подростка были иссечены осколками, искалечены, ампутации избежать не удалось. Надолго обосновался в госпитале. Заново учился ходить. На протезах.

Первые шаги давались нелегко. В память врезался эпизод, как во время обстрела медсанчасти испытал приступ истерического страха. От осознания своего бессилия. Метался на койке, кричал, взывал о помощи.

И Победа «напугала». Еще бы! Среди ночи — что стряслось? — тормошат, тискают. С ощущением смутной тревоги паренек продирает глаза, а перед ними — булькающая алюминиевая кружка.

— Ленька, тезка! — орет сосед-однополчанин. — Победа! Войне каюк!

Пьянящим потоком нахлынула радость. А растворился похмельный туман, и с холодной четкостью обозначилась занозистая мысль: каюк, да не полный, его победа еще не пришла, ему, пусть и с оконченной войной, еще сражаться и сражаться. Пока не ощутит твердую почву под ногами, наполовину деревянными.

Маресьев жаждал летать, мстить врагу, Картаузов же элементарно хотел ходить. Первый, будучи в зрелом возрасте, быстро набрал «звездную» высоту. Путь юного воина к победам и известности лежал через годы детдома и инвалидскую профтехшколу, где научили шить и чинить обувь... Кстати, на целину он ехал не землю пахать, а тачать да каблуки подбивать.

И стал бы отличным сапожником (на заказы и популярность грех было жаловаться), когда бы не одна книжка. О трудовом и человеческом подвиге Прокофия Нектова.

Приведу красноречивую цитату: «П. В. Нектов — комбайнер особый. Он, фронтовик-десантник, вернулся из госпиталя домой в 1943 году без обеих ног. Одна из них отрезана чуть ли не под бедро. Человека убили, как сокрушался в Казанке дед Егорыч, наполовину. Наполовину! А он, русский человек, взял да и встал во весь рост. Шестнадцать сезонов провел на жатве хлебов кавалер четырех орденов Ленина, Герой Социалистического Труда П. В. Нектов, еще до войны ходивший в знатных механизаторах. Его пример поднял многих инвалидов».

В их числе и Леонида Картаузова, ведь это уже был пример не из «заоблачных высей», а из жизни земной, привычной, знакомой по целине. К тому же на «сборных» ногах он держался прочно. Ходил, правда, малость вразвалочку, так незнакомые за флотского принимали, но уж никак не за инвалида. В общем, запросился парень в прицепщики. Так начиналось его восхождение к пику хлеборобской славы.

...А двадцать лет спустя состоялась знаменательная встреча. Имя Картаузова, передовика, механизатора широкого профиля, уже гремело на всю республику. На торжественном вечере по поводу юбилея целинной эпопеи знатный хлебороб выступал с трибуны.

— Выступил, схожу со сцены, вдруг окликают. Поворачиваюсь: ба, да это Михаил Казазаев, наш комбат! Я с ним нередко на фронте общался, и в госпиталь именно он меня отправлял после ранения. Порадовался человек, что я не спасовал, что трактор и комбайн освоил, а главное — вернулся к полнокровной жизни.

Но и через двадцать, пятьдесят, шестьдесят лет война не изжила себя в плоти его и душе. Глаза видят давно привычные протезы, а нервы чувствуют прежние, мальчишеские ноги, которые имеют обыкновение поднывать на непогоду. А душа ностальгически рвется к прошлому. И с детдомовцами тянет повидаться, и с однополчанами встретиться в День Победы, и Пискаревское кладбище в Санкт-Петербурге навестить — могилам отца и деда поклониться.

***

Иван Иванович Шарф, так же, как и Леонид Михайлович Картаузов, Герой труда. Тоже железной воли и колоссального трудолюбия человек. Но для него известность и признание стоили куда большего морального напряжения. Клеймо «врага», представителя «неблагонадежного» народа долго преследовало его, равно как и других российских немцев, сосланных в начале войны на восток страны.

Из воспоминаний И. Шарфа о детстве: «А знаете, я ведь, будучи мальчишкой, ни разу силой не ответил на обиду, оскорбления, унижения, которых было предостаточно. Сирота ведь. Да еще и «немец-фашист». Все это было со стороны сверстников...».

Из воспоминаний И. Шарфа о юности: «Когда воспитывался в Кенесском доме-интернате, изучал казахский язык, помогал старикам-казахам по хозяйству. Случилось так, что, не имея разрешения, поехал поступать в Акмолинское педучилище (дозволено было удаляться от аула Кенес не более чем на 20 километров). В училище не приняли, поскольку для детей сосланных родителей требовалось специальное разрешение Москвы на учебу. На обратном пути на станции Акколь был задержан работниками НКВД. Освободили кенесские аксакалы, в пургу проскакавшие тридцать километров из уже ставшего родным аула. Нашлись также люди, которые все же помогли поступить в педучилище».

Ему поболе, чем многим прочим, приходилось доказывать свою состоятельность и профессионализм. Опять же не без помощи добрых людей поступил в Карагандинский педагогический институт. А после неожиданного назначения директором совхоза «Дальний» Есильского района (один из «гроссмейстерских» ходов зоркого на кадры Николая Ефимовича Кручины. — Авт.) честолюбивый Шарф, дабы стать докой в новом деле, последовательно прошел заочное обучение в зооветтехникуме, сельхозинституте, а затем и диссертацию написал. Действуя вполсилы, не стремясь к новым достижениям, Шарф и его ущемленные войной в правах сверстники были обречены на прозябание.

А таковых было очень много. Не только немцы, десятки народов были депортированы в глубь воюющей державы. Это сколько? Десятки? Нет, сотни тысяч «бесперспективных» детей. А если к ним приплюсовать сыновей и дочерей «изменников родины», счет пойдет на миллионы. Вот какую «вольную» разбежку в цифрах дала та беспощадная война. Число ее жертв и поломанных судеб не поддается даже приблизительному учету. И как же пронзительно-правдивы слова: «Мы все — войны шальные дети». Особенно касательно детей грозового военного поколения.

Время неумолимо, и скоро они станут последними носителями истины о самой разрушительной цивилизационной катастрофе. Давайте же беречь войны шальных детей. Им, кому довелось выжить, поможем достойно жить.

Александр ТАРАКОВ