Акмолинец Степан Сидорович Оноприенко, бывший председатель артели «Швейник», до Победы не дожил всего девять дней. Его дочери Людмиле исполнилось в то время только три года. Став взрослой, она по крупицам собирала сведения об отце. Воссоздать облик дорого человека ей помогла мама Зоя Павловна и фронтовые друзья. А вот с этим довоенным снимком Людмила никогда не расстается. Его увеличили, повесили на самое почетное место и свято верят, что отец незримо присутствует в каждом прожитом дне их семьи и вместе с ними радуется мирному небу.

Командир третьего стрелкового батальона капитан Оноприенко к глазам поднес полевой бинокль и увидел рядом четыре горевшие тридцатьчетверки. Одна, не дойдя до первых домиков Глиникке, уткнулась пушкой в расщепленный снарядом ствол старой развесистой липы. Рядом с машиной комбат четко видел тела полуобгоревших танкистов. В который раз за этот день вспомнил слова командира полка, который обязал Оноприенко взять этот городок. Собственно, он, комбат, понимал и без приказа: Глиникке — не простой населенный пункт, а предместье Берлина, того самого, в который он мечтал попасть во что бы то ни стало еще под Москвой зимой 1942 года и на Курской дуге, год спустя. Да и кто из солдат не думал поскорее добраться сюда — в фашистское логово?

Взять... Пятый раз он, командир батальона, поднимает своих людей в атаку, доходит почти до первых домишек и... снова откатывается назад. Да, ничего не скажешь — враг так уплотнил свой губительный огонь, что и головы не поднимешь. А Глиникке — рядом. Вот он, рукой подать...

Через полчаса четыре самоходных орудия, подошедших с тыла, почти прямой наводкой открыли огонь по укреплениям фашистов, засевших в кирпичных развалинах. Уже через несколько минут первая линия обороны гитлеровцев потонула в дыму и огне — горело около десятка домов.

Ожесточенные схватки с врагом происходили почти в каждом доме. Дрались за каждый подъезд, квартиру, чердак. В ход пошли ножи, приклады, гранаты, автоматные диски, обрезки труб. К обеду враг был выбит из городка. Однако уже к трем часам дня фашисты снова бросили на батальон крупные силы пехоты, поддержанной семью тяжелыми танками. Но гитлеровцам так и не удалось вернуть утерянные позиции — перед передовыми линиями батальона к вечеру горело шесть вражеских машин.

Тогда же в дивизионном дневнике появились даты: «24 апреля 1945 года к концу дня батальон капитана Оноприенко полностью захватил Глиникке. Все атаки немцев отбиты. Сожжено шесть танков врага. Потери в батальоне — 54 человека».

...На следующий день с рассвета ударили «Катюши». Огненные шлейфы реактивных снарядов проносились через расположение батальона и скрывались за обводным каналом Гогенцоллерн. Земля дрожала. Казалось, в этом кромешном аду никто не может остаться живым. К девяти часам утра артподготовка усилилась. Командир полка сообщил Оноприенко, что полк прорывает оборону и выходит за пригород.

— Твой батальон остается на захваченных позициях, — сказал подполковник.

Однако уже к обеду выяснилось, что полк почти попал в ловушку: немцы, пропустив первые его части, вскоре охватили наступающих полукольцом, грозя уничтожением. Положение оказалось критическим. Тогда-то Оноприенко и принял решение — форсировать канал.

Без артподготовки бойцы комбата бросились в мутную воду и на плавсредствах уже через четверть часа захватили стратегически важный плацдарм на южном берегу. Гитлеровцы такого поворота не ожидали. И когда советские бойцы оказались рядом с ними, создавая угрозу их левому флангу, фашисты растерялись. Придя в себя, они бросили в контратаку два батальона штурмовиков, укрепленных фольксштурмовцами.

Но выбить батальон Оноприенко им так и не удалось — развивая наступление, к пятнадцати часам он с ходу захватил машиностроительный завод, аэродром с 12 исправными «Ю-88», 150 гитлеровцев.

И снова в дневнике дивизии появляется короткая запись: «25 апреля 1945 года батальон капитана Оноприенко захватил огромное машиностроительное предприятие и аэродром. Берлин — рядом».

...Кольцо окружения фашистской столицы сомкнулось. Дивизии, корпуса и армии Первого Белорусского и Первого Украинского фронтов перешли к штурму Берлина. Уже пали Бранденбург, Цоссен, Зармунд, Эркнер, Цеперник, Фалькнезе, Хеннигсдорф, Потсдам. К 30 апреля советские войска овладели такими районами Берлина, как Целендорф, Далем, Штеглиц, Лихтерфельде, Мариендорф, Веддинг.

К этому времени батальон капитана Оноприенко дрался с гитлеровцами на подступах к Шпандау. В дневнике дивизии была сделана еще одна примечательная запись: «Третий стрелковый батальон захватил Фалькенхаген. Сегодня — 28 апреля. Сбили противника с укрепленных рубежей. Преследуя фашистов, захватили новый аэродром с 31 боевым самолетом. Уничтожили 60 гитлеровцев. Взяли в плен 135».

Шпандау стал в те памятные дни «крепким орешком» для 3-го стрелкового батальона 207-го стрелкового полка 76-й стрелковой дивизии. Здесь гитлеровцы оборонялись особенно жестоко... Стреляли из окон домов и магазинов, с крыш, костелов, высотных зданий.

...Рассвет первого мая комбат встретил в одном из подвалов шпандауского полуразвалившегося сгоревшего дома. Именно отсюда штурмовые группы второй роты должны были проскочить одну из центральных улочек района. Готовясь к атаке, Оноприенко проверил каждого бойца. В 7 часов 25 минут первый штурмовой отряд бросился на вражеские доты.

— Закрепляйся здесь! Огонь вести по дому напротив!..

Комбат не мог слышать, как тонко, противно взвизгнула вражеская мина, как она разорвалась рядом с ним. Уже падая, увидел в последний раз небо, крыши чужих домов, перекресток последней в его жизни улицы...

Командир батальона умер, не приходя в сознание. Осколок мины попал в грудь, недалеко от сердца. Погиб капитан Оноприенко в логове фашистского зверя, так и не узнав, что за операцию по захвату пригорода Берлина — Глиникке — награжден орденом Боевого Красного Знамени.

...Похоронен комбат в небольшой немецкой деревушке Зеебург в 25 километрах от Берлина...

Глеб ЕГОРОВ

г. Астана

...А он не вернулся из боя

Это письмо вполне можно было отложить в сторону: на конверте лишь город отправления — Петропавловск. Подробности о себе автор решил не сообщать — засмеют. И тем не менее, вчитавшись, понимаешь, что не ради красного словца человек взялся за ручку. Обида, которую он переживает как сын погибшего фронтовика, совсем не беспочвенна. Здесь есть о чем задуматься. И не только людям, пережившим сиротскую обездоленность, но и тем, кто в силах исправить несправедливость. Итак, письмо...

«Каждый год перед праздником Победы я собирался написать это письмо, но каждый год откладывал. Я и сейчас не уверен, что меня правильно поймут и поддержат. А то, что будет напечатано мое письмо в газете, шанс один к миллиону. Потому что мое письмо — ложка дегтя в бочке бравурных рапортов...

Сейчас много говорят и делают для участников Великой Отечественной войны. Им выделяют квартиры, автомобили, с каждым годом увеличивают пенсии. Но они уже не водят автомобили, живут с детьми и внуками, и все это достается их чадам. И это правильно! Ведь они и воевали за то, чтобы хорошо жили их дети и внуки.

Я о другом. Когда чествуют ветеранов войны, часто забывают о тех, кто не вернулся. Порой скажут: «Вечная слава погибшим...» — и все!

А кто-нибудь задумывался над тем, как жили дети, отцы которых не вернулись с войны? Сравнивали их жизнь с жизнью детей, отцы которых «вернулись с победой»?

Мой отец погиб в мае 1942 года под Ленинградом. Мать осталась вдовой в 27 лет. Нас, детей, было трое. Мне, самому старшему, едва исполнилось семь лет. В колхозе, где мы жили, на трудодни не выдавали ничего! Пенсию за отца платили 76 рублей. Сравните: булка хлеба стоила 100 рублей. А мужчины, вернувшиеся в наше село с войны, становились бригадирами, заведующими складами и зерновыми токами, продавцами и председателями колхозов...

У моего друга отец вернулся с войны и был назначен заведующим током. За короткое время у Гены появились велосипед, гармонь, костюм и многое другое... Мне в своей одежде было стыдно находиться рядом с ним. Он и мужчиной-то стал раньше меня, так как девчата липли к нему, как мухи на мед.

О питании в годы войны написано много... Садили картошку, но почему-то ее не хватало до нового урожая. Собирали забытые с осени и промерзшие за зиму картофелины, сушили их и получали грязную массу, из которой готовили варево, похожее на кисель. Собранные колоски еще осенью сдали на колхозный ток.

Как только не изворачивались наши мамы, чтобы накормить нас! А летом мы переходили на «подножный» корм: дикий лук, лебеду, крапиву, щавель, калачики, пучки, чакан и тому подобное. Весной собирали яйца диких птиц. Это был деликатес! А наши болезни? Их причина — трудные голодные годы.

Разве обо всем этом не знают руководители страны и депутаты Парламента? Почему бы не решить на государственном уровне назначение пособия тем, кто в детском возрасте пережил все ужасы военного и послевоенного времени, отцы которых не вернулись с войны? Или эта тема закрыта?..

г. Петропавловск»

Детям и внукам в наследство

Страничка за страничкой, документ за документом на протяжении многих лет Баялы Нуртайулы Шалгынбай — потомок Тайлак-батыра — воссоздает трагическую и прекрасную историю своего рода, своей семьи. В заветной папке рядом с рукописными листочками хранятся ксерокопии документов, вырезки из газет, рисунки, сделанные автором. Написанные под диктовку сердца строки о немеркнущих событиях и дорогих людях в любую минуту готовы стать строками романа, поэмы, фильма.

Философ по образу мысли, историк по призванию, Баялы-ага не ограничился рамками только своей семьи. Его познавательный интерес пошел дальше. Так родилось исследование, ставшее книгой, — «Шезире». Уникальность этого труда в том, что при желании его можно превратить в настенную карту, которая зримо представит основные вехи развития человечества, начиная от Адама. Нашлось в ней место для великих исторических личностей, для Казахского ханства и жузов, для других государств.

Сегодня аксакалу исполнилось восемьдесят лет. И это та возрастная вершина, которая дает не только мощный обзор жизненных приоритетов, но и возможность по-новому взглянуть на перипетии жизни. А их осталось в памяти немало. Едва Баялы исполнилось два года, его отца Нуртая репрессировали. Мама от горя ослепла, а к мальчишке на долгое время приклеились хлесткие, как удар кнута, слова «сын врага народа». К счастью, «врагом» отец был для всякого рода чинуш, для которых человек — козявка. Им бы только бумажка в порядке была. Для тех же, кто близко знал Нуртая, он оставался палуаном, готовым вступиться за каждого несправедливо обиженного, и мировым судьей, всенародно признанным.

Как ни пытались мальчишке указать его место, не пущая то в октябрята, то в пионеры, то в комсомол, ничего не получилось. Отцовское свободолюбие и житейская мудрость не давали Баялы повода вешать нос и пенять на судьбу. Разве это не счастье — дождаться отца? Разве не чудо прозрение мамы? Отец вернулся из заключения изможденный, с опухшими ногами, но не иссякла в его душе любовь к семье, к людям, к родной земле. И вновь в их гостеприимный дом потянулись земляки: кто за советом, кто за помощью. Палуан остался палуаном. И не беда, что физически он был уже не так крепок, непреклонной осталась его сила духа.

Баялы-ага как сейчас помнит случай, который многое перевернул в его сознании. Принес как-то в школу одноклассник шоколадную конфету. Девчонки и мальчишки, впервые увидевшие это чудо, были, что называется, на ушах, и каждый норовил лизнуть хоть разочек. Даже в очередь выстроились. Очередь была длинная, а конфетка маленькая. Так для Баялы и осталось загадкой, что это за яство такое. Но он таки нашел выход. Зря что ли рисовал лучше всех? Взял да и нарисовал тридцатирублевку. В семье у них, правда, такие деньги не водились, а вот друг выручил — дал срисовать. С этими деньжищами и отправился находчивый мальчуган в магазин. Купил два килограмма конфет, да еще и сдачу получил. (А чтобы представить, что это было за состояние, достаточно сказать, что за три рубля в ту пору можно было купить барашка.) Шоколадными-то конфетами Баялы насладился, но что было потом, лучше не вспоминать!

Обман раскрылся. Жестко и сурово поговорил с ним тогда отец. Разговор тот и стал уроком на всю жизнь. Минутная слабость может обернуться позором не только для тебя лично, но и для всей семьи. А это страшнее всего. Много лет прошло, но на сделки с совестью Баялы-ага больше никогда не шел, да и шоколадные конфеты с тех пор разлюбил...

Я вновь и вновь листаю страницы исповедальной летописи семьи Шалгынбай. Много в ней страниц, согретых особым светом любви и нежности. И все они о ней, о Любимой. О жене, музе и друге — Прасковье Романовне, в девичестве Уросовой, которой он посвятил немало стихов и картин. Душа в душу они прожили полвека. А совместный их трудовой стаж — почти век. Пана (защитница) — как Прасковью называла свекровь — очень хорошо понимала своего избранника. Оба они до дна испили горькую чашу отверженных детей репрессированных родителей. И оба посвятили свою жизнь самой прекрасной профессии на земле. Прасковья Романовна преподавала в школе, была директором, а Баялы-ага работал в вузе, обучая молодежь не только истории, но и умению держать удар судьбы. Сегодня по стопам родителей идут две дочери, третья — инженер-строитель. Радуют дедушку и пятеро внуков.

...Первая моя встреча с этим замечательным человеком произошла шесть лет назад в редакции газеты «Вечерняя Астана», куда Баялы Нуртайулы принес трагическую и скорбную рукопись о судьбе отца. Когда материал уже готов был к публикации, заголовок родился будто бы сам собой — «Горжусь тобой, отец!». Сегодня эти слова по праву можно отнести и к самому Баялы-ага.

Эстафета поколений продолжается.

Валентина ФИРОНОВА