Среди казахстанских ветеранов в юбилейном параде на Красной площади участвовал и петропавловец Серик Сейтказинович Смагулов. Здесь, в сердце российской столицы, Секе встретил все те же, знакомые ему с детства величественные здания, а в остальном, конечно, другим стал город, который он впервые увидел в далеком 1933 году.

В пацане, без гроша в кармане, «зайцем» проделавшем путь в несколько тысяч километров, московские милиционеры за километр разглядели беспризорника. Его определили в детский дом имени 8 Марта. Никаких документов при себе он не имел, а потому директор и два воспитателя на глазок определили: «Двенадцать лет». Может, невольно «скостили» или набавили пару лет: все-таки мальчишка пережил страшный голод начала 30-х. Спасаясь от напасти, семья Сейтказиновых из акмолинских степей перебралась в Петропавловск. Относительное городское благополучие пришло слишком поздно — вскоре мать скончалась, отец же, занятый обустройством нового «гнездышка», при очередном переезде как-то «забыл» прихватить с собой сына. Вот он и отправился в путешествие.

В детдоме Серик стал незаурядным атлетом. Освоил все виды спорта кроме бокса — такой секции у них просто не оказалось.

Условных шестнадцати лет его определили в ФЗУ при Тушинском аэродроме. Получил общежитие, в остальном — живи как знаешь. Скучал по родным лицам сильно. Пришел на Казанский вокзал, сел в поезд, где (уже на ходу, правда) объявил проводнику: «Нет у меня денег на билет. Прогонишь — на другой поезд сяду». Тот проникся, не выгнал. В Петропавловске его тоже никто не ждал, но и на улице не оказался. В 39-м окончил железнодорожное ФЗУ, при этом получил бесплатный билет и впервые сел в вагон полноправным пассажиром, с неделю погостил в «своем» детдоме. Немного поработал на «железке», немного на сапоговаляльной фабрике, пробовал устроиться на работу в шахту в Степняке — не взяли из-за отсутствия горной специальности. Сезон проходил с московскими геологами, они и дали парню направление в Щучинский техникум, где он выучился на коллектора. Учеба открыла перед ним дорогу к интересной, хорошо оплачиваемой работе на руднике.

А война ее закрыла.

В ноябре 1941 года Серика призвали в армию. Ожидая отправки эшелона, он стоял чуть поодаль от толпы, где всех кто-то провожал, и только он был один. И тогда к нему подошла русская женщина, протянула буханку хлеба и сказала: «Вернись живым, сынок...».

В Башкирии от массы новобранцев отделили спортсменов и воспитанников детдомов — из таких сформировали отдельную роту автоматчиков. На подобные соединения, видно, возлагались большие надежды, если даже в самое тяжелое время парней не бросили на передовую затыкать дыры, а целых полгода в глубоком тылу учили мастерски владеть автоматом и кинжалом, метать гранаты. Их роту передали 124-му стрелковому батальону накануне Сталинградской битвы — вот где понадобилась отменная выучка сухопутной элиты!

К середине октября от первоначального состава роты осталось двое — Серик и Петр, остальные — пополнение.

— К зиме немцы ослабли, — вспоминает Смагулов, — мы судили об этом по тому, что теперь не они к нам, а все больше мы к ним в разведку ходили. Там, где каждый сантиметр простреливается, незамеченным пробраться сложно, группы то и дело «накрывали». Вот так 30 декабря погиб Петя, последний мой побратим. А через несколько дней, тоже в разведке, и меня ранило.

Пять месяцев по госпиталям, и снова он оказался в Сталинграде, уже очищенном от вражьей нечисти. Посмотрел, как разбирают завалы пленные. Увидел огромный массив («Целый город», — говорит.) крестов на фашистском кладбище. Сколько их тут добавил его автомат? Наверняка немало: за Сталинград Смагулов был награжден медалью «За отвагу», почитаемую истинными фронтовиками наравне с орденами.

При распределении по частям бойцов, вернувшихся из госпиталей, слов «автоматчик» и «Сталинград» хватило, чтобы за Серика ухватились «покупатели», подбиравшие людей для артиллерийской разведки. Особую ценность бойцу придавало полученное в Щучинске знание карты — ее командир никому больше не доверял. И снова потянулись дни каждодневного риска. Однажды группа разведчиков вернулась не только без потерь, но и со сведениями о расположении огневых точек и живой силы противника, столь подробными, что пушки сработали как в тире, а Смагулов получил орден Славы III степени. Он никогда не вел специального счета уничтоженным врагам, руководствуясь простым правилом: увидел — бей. И бил в России, в Украине, в Белоруссии, в Польше, в самой Германии. Вторично был ранен, но на сей раз быстро вернулся в часть, штурмовал Кенигсберг. В лесу под старинным городом узнал о Победе, он и сегодня это слово произносит со слезой в голосе.

Потом — эшелон, приказ снять награды, и война с Японией. На китайской территории, когда все было уже практически решено, в последний раз увидел настоящего врага. Они с командиром взвода отправились в лес, где на них верхом выехал молодой японский офицер при пистолете и сабле. Оружие с него сняли под автоматом. Японец все лопотал, что сам он никого не убивал... Особенно напугал его наш лейтенант — сам пацан пацаном, не успевший понюхать пороху и оттого донельзя воинственный. Не выдержав, офицерик кинулся наутек. «Стреляй, стреляй!» — кричал комвзвода. А Смагулов вздохнул и опустил автомат: едва разменяв третий десяток, он навидался столько горя, что не захотел множить его без нужды. Может, тот японец и по сей день жив?..

После демобилизации Серику предложили пойти учиться в Алма-Атинскую офицерскую школу МВД, и он согласился. Работал в Булаевском районе участковым, старшим оперуполномоченным. В селах, тогда еще не знавших толком замков и запоров, преступления были редки, основным правонарушением считалась езда водителей в пьяном виде. Вот такие лихачи Смагулова как огня боялись: неподкупен, на слезные уговоры не податлив и сам не пьет, так что «прищучивает» с полным моральным правом. Зато какая-нибудь доярка, прихватившая с фермы чуток кормов для личной коровы (жили-то трудно) могла не опасаться, что ее «подведут» под «вредительскую» статью — никогда фронтовик до подобного не унижался. Не случайно за работу в Булаевском районе он был награжден орденом Ленина, а его имя занесено в Книгу почета МВД СССР.

На пенсию много лет назад Серик Сейтказинович ушел майором. Живости его характера впору любому молодому позавидовать.

Разговаривали мы с ним в кабинете пресс-секретаря УВД Мадины Балгашуковой, на четвертом этаже. Я сомневался: может, где пониже местечко найдем, как ветеран в 83 года несколько лестничных маршей одолеет? Но это я запыхался, а Серик Сейтказинович по лестнице пушинкой взлетел:

— А что? Никогда табака не курил, каждое утро с зарядки начинаю...

И показал такие упражнения, что я тут же прилюдно дал зарок немедленно вспомнить о физкультуре. От всей души дал: хоть в чем-то с нашими ветеранами сравниться — большая честь.

Валерий МЕРЦАЛОВ

Северо-Казахстaнская область

Ворошиловский стрелок

Никогда еще в жизни мне не приходилось готовить столько статей, заметок, рассказывающих о ветеранах войны, как в эти предъюбилейные дни. Обратите внимание, что сегодня многие газеты, телевидение, рассказывая о старых солдатах, как бы удивляются: еще живы! А я подметил, что нашим ветеранам энергии, жизнелюбия не занимать. И желания приносить пользу, передать свой бесценный жизненный опыт молодежи.

Таков и Азгар Димухамедович Мухаметшин. В 1940 году он окончил семь классов средней школы в Свердловске. В начале 1941 года поступил на работу учеником токаря на станкостроительный завод. Но уже в апреле его призвали в армию, и он попал в 1-е Свердловское пехотное училище — курсантом, хотя ему еще не было и 18 лет, да и рост был всего 152 сантиметра. Винтовку за ним закрепили старого образца — трехлинейку, и оружие это было выше курсанта на голову. Ему приходилось держать ее двумя руками.

Азгар Димухамедович рассказывает:

— Я обратился к начальнику училища, генералу, чтобы меня освободили от службы, но он сказал, что все уладится. Тогда я написал письмо наркому обороны Ворошилову в Москву, чтобы меня освободили от службы до совершеннолетия. Примерно через месяц пришел ответ из Наркомата обороны, в училище все были в переполохе. Распечатал письмо, а там написано: служи, ничего страшного, со временем подрастешь, и все будет нормально. Подпись: «Ворошилов».

Так я остался в училище. Видимо, все чувствовали, что надвигается война...

С началом войны срок обучения в училище был сокращен с двух лет до шести месяцев. В конце октября в училище стали готовиться к выпускному вечеру. Вдруг — тревога! Всех курсантов за одну ночь одели в полевую форму, дали сухой паек. На второй день рано утром погрузили в эшелон и отправили в небольшой городок — Верхний Уфалей. Здесь комплектовались подразделения. Им предстояло отправиться на защиту Москвы.

— До Москвы добрались за шесть или семь дней, — рассказывает ветеран. — Перед столицей дважды попадали под бомбежку. Из Москвы на машинах доставили нас к центральному шлюзу канала Москва — Волга, сразу там заняли оборону. Так началась моя фронтовая жизнь...

Было очень тяжело, стояли сильные морозы, немцы постоянно пытались захватить шлюзы. Бывали дни, когда советские бойцы отступали, а бывали, когда гнали немца назад.

— В начале декабря наши части начали продвигаться к Волоколамску, где оборонялись Панфиловская дивизия и кавалерийский корпус генерала Доватора, — продолжает Азгар Димухамедович. — Я воевал в составе 47-й стрелковой бригады. После войны мне посчастливилось встретиться с одним из героев отражения танковой атаки — Иваном Демидовичем Шадриным, одним из нескольких оставшихся в живых.

Он рассказывал о героическом сражении под Волоколамском. Жил он в поселке Кировск Талды-Курганской области. Умер в 1985 году. Похоронили его торжественно на кладбище поселка Кировск...

Ветеран вспоминает, что очень сильные бои были под Гжатском, где фашисты беспрерывно бомбили наши позиции. А далее была освобождена Вязьма. Город несколько раз переходил из рук в руки.

— Последний раз даже случилось непредвиденное: почти половина нашей части осталась в окружении, за магистральной дорогой, ведущей на Смоленск, — продолжает свой рассказ Азгар Димухамедович. — Правда, большинству повезло: мы сумели преодолеть занятую немцами дорогу и перебраться на свою территорию. Остальные люди вышли из окружения только через 20 дней, без потерь. Потом Мухаметшина направили учиться на радиста-телеграфиста.

После окончания полуторамесячных курсов Мухаметшина направили радистом-пулеметчиком танка Т-34 в 18-ю танковую бригаду, впоследствии она стала 42-й гвардейской Смоленской краснознаменной танковой бригадой. В составе этого подразделения он участвовал в освобождении населенного пункта Ярцево, Смоленска.

Много фронтовых друзей было потеряно в этих боях. Мухаметшину пришлось хоронить своих товарищей и командира танковой роты — старшего лейтенанта Грачева, который все время говорил: «Хоть бы меня разок поцарапали в бою», — а вот летом 1943 года его смертельно ранили. Похоронили с почестями.

В населенном пункте Красное часть пополнилась танками и личным составом. В пополнении прибыл брат Зои Космодемьянской — Александр. Он рассказал, что его не брали в армию, потому что был еще молод. Ему пришлось написать письмо самому Ворошилову, только тогда ему разрешили поступить в Челябинское танковое училище. Попал на фронт только после его окончания. Азгар Димухамедович воевал в 1-м танковом батальоне, а он во втором батальоне был командиром самоходной установки. Воевал Александр крепко — как бы за себя и за сестру. Он погиб в боях под Кенигсбергом. Посмертно, так же как и сестре, ему было присвоено высокое звание Героя Советского Союза.

В конце декабря 1943 года 10 человек из бригады направили учиться в 1-е Горьковское танковое училище, в том числе и Мухаметшина. 1 марта 1945 года он с отличием окончил училище, ему было присвоено звание младшего лейтенанта, и он был отправлен в Нижний Тагил для получения танков. Там он был назначен командиром танкового взвода. После чего танкистов погрузили в воинский эшелон и направили на 1-й Прибалтийский фронт.

— Мы разгрузились и выдвинулись на передовую линию фронта для наступления на город Либава, — вспоминает фронтовик. — А 8 мая 1945 года мы увидели, как по дороге на машине едет какой-то генерал и громко кричит, что война закончилась. К вечеру уточнили, что действительно война закончилась. Мы устроили салют из всех видов оружия, кроме пушек...

Затем часть была передислоцирована в Белоруссию, потом в Туркмению, в конце концов в казахстанский поселок Актогай. Мухаметшин служил там командиром танкового батальона и до сих пор не теряет связи с родной частью. Поддерживает он контакты и с 42-й гвардейской Смоленской краснознаменной танковой бригадой, в которой воевал в 1943 году.

Вот такая судьба. Ему скоро 82 года, дважды был ранен... Женат, воспитал двух дочерей... В светлый праздник 9 Мая полковник в отставке Мухаметшин, как всегда, надел китель, тяжелый от наград. На нем орден Отечественной войны I степени, орден Красной Звезды, Жукова, две медали «За боевые заслуги», медали «За оборону Москвы», «За победу над Германией», много других наград. Но главная награда, общая для нас всех, — Великая Победа...

Николай БУРОВ

г. Астана

Полководец тыла

В год 60-летия Великой Победы мы вспоминаем всех тех, кто ковал ее на фронте и в тылу. Среди героев того огненного времени, безусловно, особое место занимает Аукебай Кульмагамбетович Кенжин, организатор всенародного движения «Все для фронта, все для Победы» в Караганде.

Недавно я встретился с Героем Социалистического Труда, академиком Абылкасом Сагиновым. В годы Великой Отечественной войны он был главным инженером, начальником ряда шахт в Карагандинском бассейне. И он мне сказал:

— Вспоминая наш город в военное время, я всегда вижу перед собой крупную фигуру секретаря горкома партии Аукебая Кенжина. Ростом он был невысок, но хваток на дела, разные инициативы. Сейчас, например, как о само собой разумеющемся в газетах и брошюрах пишут о том, что Караганда в годы войны вдоволь снабжала фронт и оборонные металлургические предприятия России черным топливом.

А разве сразу так было? В начале войны планы по добыче угля трещали по всем швам... И только когда Кенжин всерьез взялся за эту проблему, дела на шахтах пошли вверх, ибо он заметно укрепил партийное ядро на предприятиях, направил в забой энергичных людей, преданных партии и Родине.

К тому времени А. К. Кенжин был уже опытным партийным работником, прошел большую жизненную школу. В областном государственном архиве я нашел личное дело А. К. Кенжина. Из него узнал, что Аукебай Кульмагамбетович родился в 1902 году в семье батрака на территории бывшего Жанааркинского района Карагандинской области. Сам батрачил в юности у бая. В 1925 году уехал из родных мест в Оренбург, учился на рабфаке. Затем работал на Спасском медеплавильном заводе, в тресте «Казмедьстрой», на строительстве Балхаша и Коунрада... По рекомендации начальника «Прибалхашстроя», легендарного В. И. Иванова, он в 1934 году едет в Свердловск, поступает учиться в Промышленную академию.

В 1938 году Кенжин получает диплом горного инженера. Нарком тяжелой промышленности СССР назначает его на должность директора Курчумского рудоуправления комбината «Алтайзолото». А спустя некоторое время коммунисты Самарского района Восточно-Казахстанской области избирают его первым секретарем Самарского райкома партии. Здесь, на Алтае, он знакомится с молодым инженером Динмухамедом Кунаевым, писателем Мухтаром Ауэзовым, дружбу с которыми пронесет через всю свою жизнь.

И когда в первые месяцы Отечественной войны в ЦК партии Казахстана встанет вопрос об укреплении партийного ядра Караганды надежными кадрами, то Кунаев вспомнит энергичного и дружелюбного Кенжина. И его направляют в шахтерский город на самую отстающую шахту № 8/9 парторгом ЦК ВКП (б). Проходит немного времени, и эта шахта выходит в передовые. И вскоре Кенжин становится секретарем Кировского горрайкома партии, а затем и первым секретарем Карагандинского горкома партии.

Как известно, в годы Великой Отечественной войны в Караганду прибыл большой отряд шахтеров Донбасса. ЦК партии послал на должность первого секретаря Карагандинского обкома партии Леонида Мельникова. Он приезжает в Караганду вместе со знаменитым Алексеем Стахановым, зачинателем массового движения новаторов производства. Стаханов как раз перед войной в Москве окончил Промышленную академию, и его назначают директором шахты № 31.

Опытный партийный работник, горный инженер Леонид Георгиевич Мельников и Аукебай Кульмагамбетович Кенжин составили деловой тандем руководителей, в основе которого лежала одна тревога, одна забота — сделать Караганду городом всесильной помощи фронту. И это им удавалось — уголь и кокс огромными эшелонами шли на Южный Урал, Поволжье.

Интересен такой факт: когда из Москвы накануне Великой Победы позвонили Мельникову и спросили, кого из партийных работников наградить, то он сразу крикнул в телефонную трубку:

— Конечно, Аукебая Кенжина.

Действительно, сорокалетний Аукебай Кульмагамбетович Кенжин, будучи партийным вожаком города, в годы войны все свои силы подчинил одной цели — сделать все для победы над фашизмом. Смертельная опасность, нависшая над страной, над всем народом, заставляла его забывать о домашних делах, о самом себе. Бывало, ночевал даже в нарядных на шахтах или в своем рабочем кабинете в горкоме партии. Вернее, не ночевал, а на час-два проваливался в глухую дремоту, ибо страстно желал успеть сделать за сутки как можно больше дел для фронта, для Победы. И каждые эти сутки были, как поется в знаменитой шахтерской песне, «славные, на бои похожие...». Взять, к примеру, тот факт, что в огненные годы на средства, собранные трудящимися города, были построены танковые колонны «Шахтер Караганды», «Комсомол Караганды», несколько артиллерийских батарей и авиаэскадрилий...

Идею создания таких военных подразделений первым подал Аукебай Кенжин. Он выступил на собрании коллектива шахты № 18-бис и предложил труженикам угледобывающего предприятия стать инициаторами создания денежного фонда для строительства танковых колонн. Его выступление было страстным, как говорится, «зажигательным». Он умел убеждать людей, и никогда не говорил по написанному, по тексту.

— Мы любили Кенжина за то, что его личное всегда сливалось с общественным, что он прямо-таки горел на партийной работе, — говорила мне почетный гражданин Караганды, бывший секретарь обкома партии Фатима Даненова. — Аукебай Кульмагамбетович был патриотом, человеком слова и дела, верным своему высокому долгу и предназначению...

Забот в то время у первого секретаря горкома партии хватало! Кроме новых 18 шахт, в Караганде тогда были построены первая очередь ГРЭС, машиностроительный завод имени Пархоменко, ремонтно-механический завод... И все они досрочно выполняли заказы для фронта — на ремонтно-механическом, например, производили мины для «катюш». С большой нагрузкой работала сапоговаляльная фабрика — она снабжала армию знаменитыми валенками и кирзовыми сапогами, которые спасали от ненастья советских солдат. А сколько сил отдал Кенжин, чтобы в Караганде разместить оборудование конфетной фабрики из Астрахани, заставить ее давать кондитерскую продукцию для горожан, прежде всего для детей. Люди военного поколения до сих пор помнят вкус первых лакомых подушечек, карамелек, выпущенных в Караганде.

Фатима Кусаиновна вспомнила, что Аукебай Кенжин первым в годы войны сдал в фонд обороны все свои денежные сбережения, изделия из драгоценных металлов. Его примеру последовали тысячи горожан, и вот вам результат: карагандинцы пополнили фонд обороны на 52 миллиона рублей!

Безусловно, если бы Кенжин действовал в одиночку, то он мало чего добился бы. Но в том-то и заключалась вся сила его таланта руководителя, что он умел к любой инициативе, любому делу привлечь массу людей, давать им конкретные поручения, следить за ходом их выполнения. И первыми помощниками его были парторги на шахтах, партийные и профсоюзные активисты города.

И в послевоенные годы Аукебай Кенжин продолжал верой и правдой служить родному краю, работая секретарем Карагандинского обкома партии, заместителем начальника комбината «Карагандауголь», председателем обкома углепрофсоюза, заместителем начальника управления угольной промышленности Казахской ССР... За свой труд Аукебай Кульмагамбетович справедливо был награжден орденами Трудового Красного Знамени, «Знак Пoчeтa», почетными знаками «Шахтерская слава» трех степеней...

Валерий МОГИЛЬНИЦКИЙ,

писатель

Письма с фронта

В наше стремительное время жанр семейного письма кажется «нецелесообразным», «неоперативным». Более того — отдаленным от современной жизни. Но зрелый человек признает: «Читая письма отца, адресованные мне, совсем еще девочке, я — уже не только бабушка, но и прабабушка — воспринимаю их как подарок судьбы, как залог моего счастливого детства».

«Ты и твои подружки Феня и Люба должны хорошо учиться, чтобы, когда вы вырастете, восстановить все, что разрушили немцы, и жить еще лучше, чем мы жили до войны. Передай мой боевой привет своим подружкам» (14 октября 1943 года).

«Получил два твоих письма, они для меня праздник. Я очень рад твоим успехам в учебе. Прими за это мое отцовское и офицерское спасибо» (31 января 1944 года).

«Получил твое письмо и фото, которым очень обрадовался. Я долго всматривался в каждую черточку моего родного худого личика... Фото я храню в левом кармане рядом с партийным билетом у сердца скучающего и жаждущего скорее тебя увидеть отца. Если бы то, что хранится в сердце, преодолело расстояние и дошло до тебя, оно бы согрело тебя живительными лучами отцовской ласки и любви» (2 февраля 1944 года).

«Очень рад твоим успехам в учебе и желаю тебе в новом году еще больших. Учти, что дело не в отметках, а в знаниях. Вот, например, по грамматике у тебя пять, а еще много ошибок делаешь, по дисциплине у тебя тоже пять, а вот папе пишешь очень редко. Правда, и я тебе пишу редко отдельные письма, но я больше занят, чем ты. Ты, наверное, злишься на меня, что я долго не приезжаю, но ведь я — человек военный» (31 декабря 1945 года).Кроме писем дочурке Томочке есть письма (более 400), адресованные «лучшей в мире» Шурочке.

Даже кратковременное знакомство с многочисленным семейством Гендельманов, главой которого является Моисей Аронович, позволило понять: здесь все основательно, разумно и интеллигентно. И эти фронтовые письма — как семейный цемент:

«Так много видишь во время войны подлостей, что главной кажется мораль. Как важно сохранить мораль в чистоте» (2 июня 1942 года).

«Какие прекрасные мечты возникают, когда подумаешь о том дне победы объединенных наций, когда будут уничтожены варвары, звери, жаждущие крови, и когда общественная идиллия станет основой семейных идиллий миллионов людей. Я мечтаю о том дне, когда я, сознавая устойчивость мира во всем мире, смогу с убеждением фанатика внушать Валику и Томочке любовь к созиданию, творчеству и презрение к разрушению» (23 июня 1942 года).

«У меня один девиз: моральное удовлетворение я получаю тогда, когда мое дело приносит пользу Родине» (24 декабря 1942 года).

«Я вчера думал написать новогоднее письмо в 0 часов 00 минут и этим встретить Новый год. В этом мире нет ничего приятнее, чем сесть, помечтать о тебе, моя любимая, вошедшей в мою кровь как иммунитет против плохого» (1 января 1943 года).

«...должен тебе сказать, что никто еще по-настоящему не изучил вопросы любви, дружбы, семейных уз во время войны, во время продолжительной разлуки. Об этом можно писать тома, а пока не написано и строчки... Когда приеду, о многом расскажу тебе, и думаю, что не заслужу упреков. Встретимся, вспомним нашу старую крепкую любовь и забудем о разлуке» (2 ноября 1945 года).

26 мая 1941 года Моисей Аронович стал рядовым солдатом («необученным рядовым» по собственному выражению) на отдельной радиостанции особого назначения, где и прослужил все годы войны; дошел до Берлина, где на здании Рейхстага написал: «Здесь был простой советский человек и притом еврей. Еврейский народ уничтожить нельзя!». В мае 1946 года он вернулся с фронта к семье.

А еще было возвращение к науке (на фронт Моисей Аронович ушел кандидатом сельскохозяйственных наук, доцентом) и научно-педагогической деятельности — к восстановлению кафедры землеустройства Одесского сельскохозяйственного института, руководству студенческими землеустроительными отрядами, работе начальником учебной части, изданию учебных пособий, монографий, статей.

В январе 1957 года М. Гендельман защитил диссертацию, а 7 марта 1958 года, будучи доктором экономических наук, был назначен заместителем директора по научной и учебной работе Акмолинского сельскохозяйственного института (ныне Казахский государственный агротехнический университет имени С. Сейфуллина).

В течение 23 лет Моисей Аронович Гендельман работал ректором Целиноградского сельскохозяйственного института. По сегодняшний день, сохраняя преданность любимому делу, щедро делясь «воспоминаниями о прошлом, суждениями о настоящем, взглядом в будущее ученого-аграрника», Моисей Аронович (в свои 92 года!) читает лекции в нашем университете, руководит большой научной школой, продолжает активную общественную деятельность.

Вот строки еще из одного письма Моисея Ароновича от 9 мая 1945 года:

«Горячо поздравляю тебя с Днем Победы, с победоносным окончанием Великой Отечественной войны... Подумать только, ведь это конец разлуки с любимыми, с семьей. Поздравляю тебя и именинницу Томочку с днем рождения. Было шесть, стало десять. Почти вдвое. Черт возьми, этак еще через три-четыре годика и в невесты выйдет, а мы с тобой в деда и бабу запишемся. Что ж, пожелаем друг другу в кратчайший срок ликвидировать последствия войны в воспитании Томочки, вывести ее в люди так, чтобы люди, увидев нас, говорили; «Это идут родители Тамары Гендельман!».

Сегодня, встречаясь с учеными, общественными деятелями, руководителями, магистрантами и аспирантами, армией студентов, очень часто можно сказать: это ученики Моисея Ароновича Гендельмана!

Учитель-профессионал обычно материализует свой духовный опыт в книге. 28 апреля 2005 года вышло второе издание книги Моисея Ароновича «О мире, войне и о матушке-земле». Ее завершают фронтовые строки К. Симонова «Жди меня, и я вернусь всем смертям назло...», а в предисловии от автора сказано: «Я же стремлюсь писать не только о прошлом, но и о настоящем, и будущем. Это потому, что я не только живу, а все еще активно мыслю, «вторгаюсь» в жизнь молодежи, являюсь живым свидетельством непрерываемой связи между поколениями».

Возможно, философия жизни заключается в том, чтобы верить и победить в войне ради жизни, любви и созидания.

Алма МУРЗАЛИНОВА,

проректор КазГАТУ имени С. Сейфуллина

Откликнитесь, старые бойцы!

Наверное, нет ни одной семьи, которую обошла бы стороной война. Мой дед, Шайык Калгинбаев, пропал без вести в мае 1942 года. Что такое война, он узнал задолго до нападения фашистов на Советский Союз. В 1938 году его, старшего ветеринарного врача Яны-Курганского района Кзыл-Ординской области, призвали на финскую войну. Лишь в 1940 году он вернулся в родной аул «Первое Мая». Но вновь мирная жизнь прервалась, началась Великая Отечественная. У моего деда, на тот момент старшего ветеринарного врача области, была бронь, но он добился отправки на фронт. В городе Акмоле формировалась 106-я кавалерийская дивизия, в которую мой дед назначается начальником ветеринарной службы. В апреле 1942 года его дивизию направляют в Украину.

Всю дорогу дедушка пишет письма своей семье. Дома у него оставались жена и трое детей. В своем последнем письме, датированном 8 мая 1942 года, он сообщает, что его дивизия остановилась в деревне Алексеевка Харьковской области. Больше писем с фронта моя бабушка не получала. Мой отец пытался найти тех, кто остался в живых из 106-й дивизии. Один из однополчан деда рассказал, что дивизия попала в окружение, многие солдаты и офицеры оказались в плену. Еще один очевидец, которому мой дед помог при ранении, предположил, что он погиб при обстреле...

Моя бабушка Шарипа, так и не вышедшая замуж, как и многие вдовы фронтовиков, вырастила и поставила на ноги своих детей и до последнего своего вздоха ждала мужа с войны.

Я не теряю надежды, что кто-то помнит Шайыка Калгинбаева и поможет нам восстановить последние минуты его жизни. Неизвестность терзает нас шесть десятилетий.

Жанар КАЛГИНБАЕВА,

доцент кафедры мировой литературы МКТУ имени А. Ясави,

г. Шымкент