«С ним можно идти в разведку» — это выражение после войны сразу «перекочевало» в мирную жизнь, превратилось в фразеологический оборот, некое мерило человеческой надежности, абсолютного доверия, понимания. На фронте без этих качеств просто немыслимо было идти, например, за «языком», рассчитывая каждое движение, зная, что товарищ все понимает без слов, что он «в одной связке» с тобой и, конечно, прикроет, если что. А сколько раз ходил я в ночную разведку с Таджимуканом Телековым — не счесть!

Его еще довоенное звание замполитрука превратилось в замполита, но в петлицах оставалось по четыре треугольника, как у старшины. Поэтому мы в шутку называли его Пила. Так вот, если я вдруг не ставил Пилу в разведку (ходили ночью, по трое), он обижался: «Почему, командир, — не доверяешь?..» — «Об этом и речи нет, — успокаивал я его, — просто хочу, чтобы и ты отдохнул хоть немного!» — «Не-е-е, командир, — говорил он, — отдыхать будем, когда фашистского гада прикончим! Нет мне покоя, пока он топчет нашу страну. От его грязного сапога дрожат и мои родные степи». Эту последнюю фразу я запомнил на всю жизнь — слова поэта и мудреца.

Для Таджимукана война началась с первых дней нападения Германии и отхода наших войск на южном приморском направлении. На одной из рек командование поручило ему возглавить саперов-подрывников для уничтожения моста после отхода наших частей. При взрыве он получил легкое ранение, но был тяжело контужен. Подрывники вынесли его и оставили в одном из сел, на попечение русской старушки, которая скрытно выходила его, дала сельскую одежду.

Таджимукан начал ночами отходить на восток, чтобы найти своих. Вышел как-то на дорогу, а тут — вражеская автоколонна. Схватили, взяли в кузов. Так он оказался в плену у итальянцев. Они приняли его за простого поселянина и оставили при кухне — пилить дрова, топить походную печку.

Объектом насмешек в этом подразделении был грузный солдат-итальянец. Как-то его шеф, офицер, подозвал Таджимукана и знаком показал, чтобы он поборолся с толстяком. Бог не обидел силой Таджимукана, и он положил итальянца на лопатки. Тогда офицер снял ремень и «отходил» им солдата. Но победа «на ринге» обернулась для Таджимукана тем, что его заперли в сарай, под охрану местных полицаев. Ночью он сделал подкоп и убежал, пересек линию фронта. Поскольку документов не было, пришлось пройти фильтрацию у особистов, после чего Таджимукан снова вернулся в армейские ряды, в разведку. Он был очень отважным, многократно удостоен боевых наград, к которым я его представлял. Но каждый раз ему отказывали даже в медали, из-за «пребывания на вражеской территории».

В 22 года я командовал разведкой полка, носил погоны старшего лейтенанта. Таджимукан был моим подчиненным, а после одного случая (ох, как быстро на войне люди распознаются!) мы стали близкими друзьями. Кстати сказать, он просил товарищей звать его русским именем Миша, чтоб было короче и проще для всех — у нас же и адыгейцы, и грузины, и якуты были. Так мы и звали: Миша. Родом он был из Алма-Аты, говорил, что до призыва работал в аппарате ЦК ЛКСМ Казахстана.

Так вот что нас с ним сроднило, и в одночасье. Было это в Украине, у села Иваньково. Мы находились в обороне. В полк прибыли новички, среди них — три скороспелых лейтенанта, которых определили в разведку. Новичков надо было сначала «обкатать». И вот ночью мы с Мишей взяли с собой одного из них — имя забыл, но помню, он был татарин, родом из Казани, интеллигентный такой человек, все время что-то «мурлыкавший» себе под нос. Мы поднялись лесной тропой и вышли на равнинную местность, по северной стороне которой проходил передний край немцев. Дальше пришлось пробираться «ужами», под непрерывным обстрелом светящихся трассирующих пуль. Но вот мы уже слышим обрывки немецкой речи из окопов. Залегли, ожидая, когда скроется за облачком луна. Тем временем из окопов послышались звуки губной гармошки — она была почти у каждого немецкого солдата. Звучала известная мелодия — песенка ковбоя из оперетты «Роз Мари» — «Цветок душистых прерий...». И вдруг татарин... как запоет! Оказалось, что до войны он был солистом Казанской филармонии. Ну, думаю, всем крышка!

Но немцы прекратили стрельбу и усилили звук гармошки. Когда пение окончилось, они стали аплодировать и кричать: «Рус, бис...». За это время мы с Мишей продвинулись метров на 25 вперед. Тут к немецкой гармошке прибавилась скрипка и «запилила» из Кальмана: «Частица черта в нас...». Наш татарин спел и это. И опять — аплодисменты, одобрительные возгласы. Мы же — снова продвинулись. Позиции обеих сторон были недалеко, да еще — прекрасная лунная ночь, так что «концерт» слышали и в наших окопах. Потом немцы вошли в раж и стали «заказывать»: «Вольга-Вольга!» — кричат. Татарин затянул: «Много песен над Волгой поется...», но немцы запротестовали: «Найн, найн! Вольга-Вольга!» — и наиграли мелодию на скрипке «Из-за острова на стрежень...». Песня-то длинная, а потом еще «солист» повторял ее на бис. А мы с Мишей тем временем с помощью трофейного фонарика наносили на схему расположение пулеметов противника и схему огня. Последней песней этого неожиданного ночного концерта была «Катюша» — она очень нравилась и немцам. Потом, на полусогнутых, мы двинулись в свою сторону. Это может показаться невероятным, но немцы дали нам уйти, не стреляли.

Вернулись мы в свои окопы живы-невредимы, передали в штаб полученные разведданные, и тут меня вызывает особист: «Что это вы устроили братание с немцами?». Я понял, что будут крупные неприятности, и особенно у татарина. За все отвечал я, как старший по званию, и смысл моего объяснения сводился к тому, что «это была военная хитрость, так мы задумали». Потом особист допрашивал и Мишу, и он сказал то же самое. Нам было сделано предупреждение, а татарина (раз хорошо поет!) отправили во фронтовой ансамбль песни и пляски. Кто знает, может быть, этот поворот судьбы спас ему жизнь! После этого случая мы с Мишей-Таджимуканом и сблизились. Когда я получил повышение по службе — стал командиром стрелковой роты, то рекомендовал его на должность командира взвода разведки, и он стал им. Одновременно я ходатайствовал о присвоении бойцу Телекову звания младшего лейтенанта. Но это случилось на следующий день после того, как его уже не было в живых.

Погиб Таджимукан нелепейшим образом. Река Миус протекала в нейтральной полосе. На нашей стороне берега была роща, которую немцы заминировали противопехотными минами, прыгающими. Зимой они маскировались в снегу, но пришла весна, и мины обнажились, стояли на растяжках, как кофейники. Мы научились их обезвреживать, перекусывая проволочку, извлекая взрыватели. Штаб долго не имел «контрольного пленного» из-за разлива реки, а командование требовало «языка» любой ценой. Таджимукан отправился с группой выполнять приказ и нечаянно сделал роковой шаг. Его вынесли мертвым, мина изрешетила его металлическими шариками. Утрата для меня была очень тяжелой. Зная о наших отношениях, ребята позвонили мне по телефону, и я приехал хоронить друга. Это было в селе Большая Кирсановка. Я бросил на его гроб горсть земли, воткнул в свежий холм красную звезду, присоединил к ружейному салюту памяти свой пистолетный выстрел. Что еще сделаешь на фронте?

...Сколько лет прошло, а я все помню, как он рассказывал об алма-атинском яблоке: «Большое, душистое, как цветок, шкурка — нежная щечка красавицы, мякоть — сочная, не съедаешь, а выпиваешь это яблоко!». Слушали мы тогда — слюнки текли! «Вот окончится война, приедете ко мне в гости, и поставлю я вам на стол целое блюдо наших знаменитых яблок!» — мечтал он.

Александр ЛЕБЕДИНЦЕВ,

полковник в отставке, ветеран Великой Отечественной войны