Ночь на 22 июня 1941 года я встретил дежурным по артиллерийскому лагерю «Рада» в Тамбовской области. Прошел вдоль палаток, вернулся в штаб. В полтретьего утра дневальный зовет:

— Товарищ замполитрука, вас к телефону!

Беру трубку.

— Говорит ответственный дежурный по штабу Орловского военного округа. Срочно передайте генералу Тарановичу приказ вскрыть пакет серии «К» и действовать по его плану!

Через десять минут наш полк и весь лагерь были подняты по тревоге, а через час подошли платформы для орудий и товарные вагоны для личного состава.

В Курске полк превратился в три подразделения: пополнение не заставило себя ждать. Тысячи курян приходили в штаб, просили зачислить их и отправить на фронт. На рассвете 27 июня развернулись восточнее реки Березины. Тут же открыли огонь по позициям фашистов и на прикрытие отхода через реку наших войск и беженцев. Орудия раскалялись от стрельбы. А к вечеру нас бомбила авиация противника. Появились первые жертвы.

За год до войны на вооружение поступили 122- и 152-миллиметровые гаубицы новейшего типа — прекрасное оружие. Числа 30-го батарея капитана Найденова вела огонь, и тут объявилась «рама» — немецкий самолет-разведчик. Гаубица — не зенитка. Однако капитан дал батарее координаты и приказал открыть огонь по самолету. Невероятно, но казавшийся недоступным разведчик-корректировщик вражеской артиллерии на наших глазах рухнул, объятый пламенем! Через два дня к нам прилетел командующий 28-й армией генерал-лейтенант Качалов (в июле погиб) и прямо на огневой позиции вручил командиру батареи орден Красной Звезды. Так в нашем полку появился первый орденоносец Великой Отечественной.

Березину я знал по истории Отечественной войны 1812 года. Она тогда несла трупы захватчиков-французов. Но на этот раз в бурой от крови воде плыли сотни тел погибших наших солдат и беженцев. Было больно и, не скрою, страшно. Мы выпустили боевой листок, а комиссар полка, старший политрук Кирсанов провел собрание, на котором все поклялись уничтожать врага так же, как это делали наши предки на Березине.

Но мы отступали. Днем вели огонь, ночью отходили. Снарядов не хватало. Сложно стало с доставкой, мешала авиация врага, а нашей не было видно. Почему-то было запрещено стрелять по самолетам из винтовок, хотя было известно, что разрывные пули иногда настигали фашистских летчиков.

Вспоминается, как нас провожали селянки при «отходе на заранее подготовленные позиции»:

— На кого нас покидаете? Ведь у нас мужья и сыновья в армии, как вам не стыдно!

В районе Орши попали в окружение. Питания никакого, и жители некоторых сел в еде отказывали. Мы тогда на них злились, а теперь мне за это стыдно…

Из окружения мы выходили в районе города Рославля, разделившись на группы. И вот уцелевшие собрались на усадьбе цыганского конного завода под Рославлем, но не оказалось боевого знамени полка. На его поиски отправлялись несколько групп, но все было безуспешно. Последовал приказ: полк расформировать, командование отдать под трибунал. Нас «расписали» по другим воинским частям, командиры уже прощались с нами, когда возвратилась поисковая группа старшины Арона, а с ней младший политрук Лиходед и военврач Назаренко.

— Знамя спасено и найдено, его сохранила военврач Назаренко, — хрипло и почти шепотом доложил обессилевший Арон генералу Тарановичу. — Но спасите Назаренко, она тяжело ранена.

Мы плакали и целовались, палили в воздух. То же самое делало командование и даже уполномоченный особого отдела «Смерш» Калинин, который должен был арестовать наших командиров. Через пять дней полк получил пополнение людьми, вооружением, снарядами — и снова в бой…

Прослужил я в армии немало, но самый яркий след оставили, конечно, военные годы. Никому не пожелаю войны. Но для того, чтобы она не повторилась, надо помнить о ней.

Иван ЩЕРБИНИН, золотой призер читательского конкурса

«Казправды» «Мы — казахстанцы»

г. Костанай