Командование Квантунской армии в штабе 1-го Дальневосточного фронта

Второго сентября 1945 года на борту американского линкора «Миссури» был подписан акт о безоговорочной капитуляции Японии. Именно эта дата и считается днем окончания Второй мировой войны. Совсем недавно мир отмечал 60-летие этого события. В сражениях по разгрому Квантунской армии принимали участие и солдаты из Казахстана. Сегодня мы предлагаем воспоминания ветерана войны Ивана Болучевского.

Много моих собратьев по оружию, дорогих сердцу друзей-однополчан на веки вечные остались на полях битв той войны — с коварным, стойким и жестоким врагом. По официальным данным, в смертельных схватках с самураями наши невосполнимые потери составили более 12 тысяч человек, прах которых покоится в дальней сторонушке — на сопках Манчжурии, в других местах северо-восточного Китая. Среди павших и раненных на бранном поле немало и казахстанцев.

Мне пришлось воевать и на западе — с немецко-фашистскими захватчиками, и на востоке — с японцами. Предлагаю читателям экскурс в далекое теперь уже прошлое.

...Весна 45-го. «Помнит Вена, помнят Альпы и Дунай тот цветущий и поющий яркий май...» Мир праздновал долгожданную Победу.

Окончание кровопролитной битвы с гитлеровцами застало меня в Прибалтике, точнее сказать, в Курляндии. Все еще не верилось, что «с войной покончили мы счеты», что наступил долгожданный мир и покой. Не верилось потому, что еще вчера утром повсеместно шли ожесточенные бои, свистели пули, рвались снаряды, бомбы. И вдруг наступила непривычная для слуха тишина. Мы остались живы.

Победа!.. Теперь можно было подумать и о возвращении домой. Мы обменивались адресами, приглашали друг друга в гости, на свадьбы. Мечтали: кто и чем будет заниматься на «гражданке». Говорили: «Эх, скорей бы домой!». Но надеждам нашим не суждено было сбыться этой весной. Заветная мечта многих моих товарищей, в том числе и моя, осуществилась лишь через три года, в 48-м, когда Советский Союз вывел свои войска из Северной Кореи. Впереди у нас были суровые испытания.

Служил я тогда командиром санитарного взвода (военфельдшером) четвертого дивизиона

50-й тяжелой минометной бригады, которой командовал гвардии полковник Василий Дмитриевич Русинов. А она входила в состав 3-й гвардейской Витебский Краснознаменной орденов Суворова и Кутузова вторых степеней артиллерийской дивизии прорыва Резерва Верховного Главнокомандования. Этим соединением командовал генерал-майор Степан Ефимович Попов.

После непродолжительного отдыха, в конце мая или начале июня, 50-я бригада, погрузившись в эшелоны, отправилась в путь. Куда?

Больше месяца находились мы в дороге, а куда везут, никто из нас не знал. Ужасно надоело трястись в вагонах-теплушках. И вот наконец настал тот день и час, когда литерный прибыл к месту назначения. Мы проехали едва ли не всю нашу огромную страну — от Риги до станции Борзя, почти у самой границы с Монголией.

Разгрузились и своим ходом двинулись в эту дружескую «страну самого голубого в мире неба». Путь наш лежал в город Чойбалсан, который тогда только строился. С нашей стороны прокладывалась железная дорога до станции Баин-Тумень, а от нее до Чойбалсана и дальше до Улан-Батора.

У полосатой, как зебра, пограничной будки стоял зоркий страж — цирик. Плечистый монгол встретил нас сияющей улыбкой и с радостью выкрикивал:

— Сайн байнуу! Сайн байнуу!.. 3дырасьте, здырасьте!.. Прёпуск есь?

И сам же отвечал: — Есь, есь. Тавай, тавай ходи наса страна. Пожалиста! — флажком в руке показывая на юг.

На пути была река Kepyлен — приток Халхин-Гола. Здорово обрадовались мы тому, что после длительной, утомительной езды была сделана остановка, дабы дать возможность личному составу привести себя в порядок — подстричься, побриться, искупаться, постираться. Короче, чтобы выглядеть молодцами, как и подобает гвардейцам.

Разделись и, не стесняясь своей наготы, с разбегу бултых в воду. Плескались, брызгались, валялись на песке — загорали.

— Да, обсушиться и позагорать тут есть где. Сколько можно обитать в холодных и мокрых землянках и блиндажах? Здесь хоть отогреемся, — говорили некоторые.

Так болтали и посмеивались бойцы, не предполагая, что через неделю-другую затоскуют по прохладе и дождям, на все лады будут проклинать эту нестерпимую жару, обессиливающую человека, иссушающую его душу. В общем, попали мы из огня да в полымя. Сезон дождей тут еще не наступил. Они пойдут, когда мы будем на поднебесных высотах Большого Хингана.

Во главе войск Забайкальского фронта стоял прославленный полководец маршал Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский. Наша 3-я гвардейская дивизия вошла в оперативное подчинение 39-й армии, командовал которой герой Сталинграда, Витебска и Кенигсберга, Герой Советского Союза, генерал-полковник Иван Ильич Людников. Эта армия прибыла в Монголию из-под Инстербурга, что в Восточной Пруссии.

...Безводная, со скудной растительностью степь. Нет тут ни кустика, ни деревца, глазу не за что зацепиться. Кругом, как безбрежное море, буро-травянистая гладь, да унылые каменистые сопки. Нестерпимо и безжалостно, до рези в глазах, печет июльское солнце.

Сушь стояла страшная. Воздух был неподвижен, нагрет до предела, влажность почти нулевая. Соленый пот застилал глаза, разъедал кожу. У бойцов осунувшиеся, посеревшие лица. Пыль просачивалась за воротники, скрипела на зубах. Машины и минометы от нее стали серо-бурыми. Кузовные тенты были нагреты до того, что до них нельзя дотронуться рукой.

От нестерпимой жажды мучились не только люди. Воды требовали десятки тысяч машин — все, что двигалось на колесах и гусеницах. Технике не скажешь, как воинам: «Потерпите еще немного, скоро привал, тогда и напьетесь». Поэтому войска испытывали острейший недостаток в воде, несмотря на то что командованием фронта заранее были приняты соответствующие меры. На маршрутах движения войск к месту сосредоточения инженерно-саперные войска вырыли многочисленные колодцы, но воды в них оказалось недостаточно. Поэтому хозяйственным войскам приходилось доставлять воду и ГСМ с советской территории. Для этих целей широко использовалась транспортная авиация — всем известные ночные бомбардировщики «кукурузники» и армейские трудяги ЛИ-2. Воду и ГСМ возили автомобили, а также запряженные в подводы лошади и верблюды.

На каждого минометчика и бойца из прикрепленных к бригаде стрелкового батальона худо-бедно приходилось в среднем до пяти литров воды в сутки, без учета расхода ее на приготовление пищи. Немного боец мог налить в свою баклажку — на раз-другой попить.

На «Додже» мы возили кубовую емкость, плотно закрывающуюся крышкой, как у походно-полевой кухни. Кроме того, шофер санитарной машины сержант Василий Орлов наполнял ею термоса и другую имеющуюся у нас посуду. Короче, запас воды у нас был.

И вот как-то на привале подходит ко мне пехотинец из остановившегося рядом стрелкового подразделения. Он был уже в годах, но как-то робко спросил:

— Товарищ военфельдшер, не найдется ли у вас хотя бы глоточек водички? Во рту все пересохло. Язык как деревянный, еле ворочается. Вторые сутки без капли воды...

Губы у него сухие, потрескавшиеся.

— Найдется, и не глоточек. Идем, служивый, напою тебя досыта.

Налил ему в котелок:

— Пейте на здоровье! Только не торопитесь...

Боец так осторожно пил, что боялся и каплю пролить. Утер рот рукавом гимнастерки, сказал:

— Ну, спасибо тебе огромное, сынок. Напился, аж на душе сразу полегчало.

Налил ему воды и во фляжку.

— Вовек тебя не забуду, родной. Спасибо тебе за такую доброту.

Вслед за ним потянулись и другие красноармейцы. Вся рота была напоена.

По замыслу ставки войска Забайкальского фронта наносили главный удар по Квантунской армии. Им предстояло штурмовать вершины сурового, абсолютно безлюдного горного хребта Большой Хинган. Начинается этот исполин у дебрей Уссурийской тайги и оканчивается на побережье Желтого моря. Протяженность его с севера на юг 1 400 километров. Средняя высота гор — в пределах 1 100—1 600 метров. А господствующая вершина Хунган-шань перешагнула и двухкилометровую отметку над уровнем моря. На его кручах обитают только орлы.

Попробуй-ка заберись на такой, почти отвесный бугорок. Казалось, что этот кряж таит в себе неведомую тайну и силу, неизвестность, которая может обернуться бедой и значительными потерями. На пути к Центральной Маньчжурской равнине его нельзя ни обойти, ни объехать.

Подступы к перевалам Большого Хингана надежно прикрывали со стороны Монголии мощнейшие Халун-Аршанский и Хайларский укрепленные районы.

Ставилась задача значительно улучшить питание войск, повысить его калорийность и качество. Ведь войскам предстоял переход через почти отвесные замшелые скалы, который потребует не только высоких моральных, духовных сил, но и физического напряжения. Перевалы один другого круче: Турочи, Нулутын-Дабага, Цагантай-Дабага, Джадын-Дабага, Карахон, Хорул-Дабага и другие.

Горячую пищу минометчики бригады получали три раза в день. Суточный рацион состоял из американской свиной тушенки (ее фронтовики называли «второй фронт»), крупы и макарон. Но в пайке отсутствовали овощи, из-за чего возникала опасность появления цинги. Да и в других свежих продуктах мы испытывали острую нужду.

Надо отдать должное и сказать огромное спасибо монгольским оратам (скотоводам-кочевникам), которые, сколько могли, обеспечивали наши войска свежим мясом. Но и их возможности были ограничены. Поэтому нашему командованию надобно было изыскивать способы усиления котлового довольствия личного состава. Хорошим подспорьем оказалась организация рыбной ловли в озере Буир-Нур. Запасы рыбы были огромны, особенно сазана. Кашевары дивизионов нашей бригады готовили уху, а нередко баловали минометчиков и жареными кусочками сазана.

Интендантская служба дивизии узнала, что на возвышенности Тамцак-Булакского выступа растет много черемши, которая является прекрасным антицинготным средством. Дикий лук и чеснок в больших количествах закладывался в пищу. Повара готовили из черемши и специальные винегреты, которые мы уплетали за обе щеки. Благодаря этой жгучей травке у минометчиков не было авитаминоза. Здорово она выручила нас тогда.

На второй день нашего движения к Керулену на колонну налетела такой страшной силы песчаная буря, что пришлось остановиться, переждать, а водителям включить подфарники и задние красные сигнальные огни.

Медицинскую службу бригады возглавлял капитан медицинский службы Георгий Иосифович Сациров, он же и начальник полкового медицинского пункта. Под его руководством в дивизионах проводилась разъяснительная работа среди минометчиков — как сохранить свои силы и избежать тепловых и солнечных ударов. Да они и сами хорошо понимали это. Командир нашего дивизиона майор Дмитриев иногда разрешал огневым расчетам повязывать головы намоченными полотенцами в виде чалмы.

Машины ставились в ряд, на близком расстоянии друг от друга, между ними натягивались тенты. Под тенью на шинелях отдыхали служивые. Ночью они спали в кузовах машин: на земле было небезопасно — из нор выползали ядовитые змеи, охотившиеся на мелких грызунов.

С болью в сердце приходилось глядеть на матушку пехоту, идущую походным порядком. Не раз доводилось видеть, как в строю падал красноармеец и над ним склонялись медики. Обессилевших отправляли даже в лазареты. У некоторых бойцов из носа шла кровь.

Поскольку предстояло идти по тем местам, где отмечались вспышки таких заболеваний, как чума, холера, то личному составу делались прививки против этих болезней. Некоторые воины переносили вакцинацию тяжело, их приходилось госпитализировать. Хотя применение на войне боевых отравляющих химических веществ и бактериологического оружия Международной женевской конференцией еще в 1925 году категорически было запрещено, но противник уже применял это чудовищное оружие против монгольских цириков и в некоторых районах Северо-Восточного Китая.

В степи обитало бесчисленное множество мелких грызунов — мышей-полевок, хомячков, сусликов, тарабаганов и других потенциальных распространителей острозаразных заболеваний, поэтому в войсках были созданы специальные противочумные отряды. Вместе с разведчиками они уходили вперед, брали под охрану источники, определяли, не заражена ли в них вода.

Бивачная жизнь наша на Керулене наконец закончилась. Вечером второго августа, прямо с полевых учений, генерал С. Попов повел дивизию к месту перехода ее в наступление. Масса людей и лавина машин двинулась ближе к Маньчжурской границе.

Поскольку на дальнейшем пути нашего следования не было ни рек, ни озер, ни других каких-либо источников, то запасы воды пришлось брать с собой и делить ее из расчета пять литров на человека в сутки и тридцать на машину. Везли с собой бензин, смазочные вещества и даже месячный запас топлива. Ведь в совершенно голой, безлесной степи дров не добудешь.

Преодолевая километр за километром, каждый из которых давался все труднее и труднее, прибыли на место, замаскировали машины и минометы пожухлой травой. К рассвету восьмого числа в лагере все замерло и притаилось, никакого движения.

Наступило девятое августа. В Монголии раннее утро, три часа, а в Москве еще вечер восьмого августа. В густой непроглядной тьме расплывчатыми бликами светились замаскированные подфарники автомобилей.

— Товарищи офицеры! — обратился полковник Русинов к командирам дивизионов и батарей, начальникам служб. — Только что по радио передано заявление Народного комиссара иностранных дел СССР Вячеслава Михайловича Молотова, что с ноль-ноль часов девятого августа Советский Союз считает себя в состоянии войны с Японией. Это язык официального дипломатического документа. А на нашем, военном языке — с поступлением сигнала «Молния» главные ударные силы нашего фронта, так же как и Первый и Второй Дальневосточные фронты повсеместно начинают боевые действия против Квантунской армии. Выражаю твердую уверенность, что и здесь, на сопках Манчжурии, вы оправдаете высокое и почетное звание, присвоенное вам за ратные подвиги и дела в боях с гитлеровцами, покажете, на что способны гвардейцы, выполните свой патриотический и интернациональный долг перед нашими союзниками по антигитлеровской коалиции!.. Всем по местам стоять и ждать моих дальнейших указаний!

Командиры, политработники и начальники служб, вернувшись в свои подразделения, передали это сообщение личному составу. В эту ночь никто не спал.

На часах четыре утра. Поступил сигнал «Молния». Прозвучала команда:

«Мо-о-то-о-ры-ы! По ма-а-ши-и-нам!..» Вмиг все пришло в движение. Степь ожила. Тишину нарушил гул тысяч тягачей и грузовиков, а рядом с ними заревели танки, самоходки...

Вперед устремился мощный бронированный кулак. «Железный поток» возглавила 6-я гвардейская танковая армия, которой командовал Герой Советского Союза генерал-полковник Андрей Григорьевич Кравченко. За ним в поход устремился «бог войны», с приданными ему пехотными подразделениями сопровождения и похода. Вся эта сухопутная армада, подобно мощному и стремительному селевому потоку с сокрушительными камнями, устремилась на врага.

Через некоторое время в чернила ночи светлыми струями начал вливаться рассвет. Рассвело. Взору открылся неохватный простор, перед которым и глаз робеет. Натужно ревя моторами, на большой скорости мчатся Т-34 и САУ. В открытых люках командиры в шлемофонах. На орудийных башнях крупно белой краской: «В бой за Родину!», «В бой за Сталина!», «Вперед, на врага!», «Смерть азиатскому Гитлеру!».

«Мчались танки, ветер поднимая», и автоматчикам пришлось сидеть на них, как на горячих сковородках. Мимо проехал на «Виллисе» связной 39-й армии, он сообщил Русинову, что сегодня будет 55 градусов жары, а завтра ожидается и все 60.

За броней вслед шли тягачи с орудиями и минометами на прицепах, «катюши», грузовые автомобили, везущие все необходимое для обеспечения войск в боевой обстановке, а на некотором расстоянии от них тракторы, тянущие крупнокалиберную артиллерию. А позади боевой техники — армейские повозки, санитарные двуколки, полевые кухни. Походным порядком идут стрелковые подразделения. Повторяю, двигался настоящий «железный поток».

В ясном, безоблачном небе отчетливо видны наши самолеты, которые сопровождали войска на марше, оберегая их от возможного нападения воздушного врага и прежде всего «камикадзе».

Ровно в восемь утра мы перешли государственную границу Манчжурии и вступили на территорию провинции Чахар. Дивизия наша сопровождала главные силы 5-го гвардейского Кенигсбергского стрелкового корпуса, командовал которым генерал-лейтенант Иван Семенович Безуглый. В любую минуту она была готова вступить в бой с врагом, обрушить на него свою огневую мощь.

Абсолютное бездорожье. Шли мы в направлении на Солунь — важный опорный пункт противника, крупный узел шоссейных и железнодорожных путей. По извилистому серпантину дорог колоннами взбирались мы с сопки на сопку.

Впереди идущие танкисты и самоходчики без особого труда уничтожали передовые заслоны и мелкие группы войск прикрытия противника. А на горизонте уже маячили и отчетливо вырисовывались хребты Большого Хингана. Не встретив серьезного сопротивления самураев, к вечеру первого дня войны мы подошли к реке Урленгуй-Гол.

— Василий Сергеевич, сколько километров промчались мы сегодня? — спросил я шофера.

Орлов посмотрел на спидометр и, широко улыбнувшись, с гордостью ответил:

— Еще немного и полтораста верст бы накрутили. Если так и дальше мчаться будем с ветерком, то за несколько дней до самого Тихого доскочим.

Подумать только, обойдя с южной стороны Халун-Аршанский оборонительный рубеж японцев, за день по безводной степи, почти безостановочно, мы вклинились на территорию Манчжурии почти на сотню километров. Вот это темп наступления! Слыханное ли дело на войне?

О стремительном темпе наступления советских войск было передано на следующий день, десятого августа, в специальном выпуске Совинформбюро. Незабываемым голосом Юрий Левитан читал: «За девятое августа наши войска в Забайкалье, в результате стремительного удара, с боем овладели важным узлом дорог и сильным опорным пунктом противника — городом и железнодорожной станцией Аргунь и продвинулись дальше на двадцать километров. За день наши подвижные войска продвинулись на сто семьдесят километров в сторону Большого Хинганского хребта...»

В своей книге «Дело всей жизни» маршал Василевский пишет: «Внезапность и сила первоначальных ударов позволила советским войскам сразу же захватить инициативу...». И справедливости ради надо сказать, что они не выпускали ее из своих рук до победного конца войны, разгрома Квантунской армии.

Итак, к исходу первого дня наступления мы подошли к реке Урленгуй-Гол. Была она не так уж и широка, всего метров сорок-пятьдесят, но ее топкое, тинистое дно с болотистой поймой шириной в два километра всасывало машины. Было много предложений по организации переправы. Но командир дивизии приказал взорвать близлежащую к реке сопку и камнем вымостить дорогу по дну реки. От места образовавшегося карьера и до реки в два ряда были выстроены цепочки из огневых расчетов и стрелков, человек по триста в каждой. По живому конвейеру камни передавались к берегу. Другие, стоя по пояс в воде, укладывали плитняк на топкое дно. Примерно часа за три была вымощена каменная дорога.

Как знать, может быть, и до сей поры по этой дороге, вымощенной руками наших воинов, ездят люди.

Переправа через эту реку являет собой пример мужества, подлинного героизма и отваги бойцов. В действующей армии постоянно, изо дня в день, из часа в час приходилось преодолевать невероятные трудности. Все тяжести войны переносили на своих плечах красноармейцы.

Большой Хинган представлял собой еще и сильно укрепленный оборонительный рубеж, с наличием многочисленных огневых точек, сооруженных прямо в сопках и замшелых скалах. Расположенные в шахматном порядке, они поддерживали друг друга сосредоточенным огнем и были связаны между собой подземными ходами сообщения. Отдельные доты имели до шестнадцати амбразур. Обслуживались они в основном камикадзе, которых цепями приковывали к пулеметам.

Японское командование было абсолютно спокойно за это направление, считало заоблачные высоты неприступной крепостью.

«Русские не пройдут!», «Русские застрянут в песках!», «Русские разобьют свои лбы о неприступные скалы Хингана!» — такими заголовками пестрели японские газеты.

Но мы прошли через «недосягаемые» горные вершины, и прошли успешно и довольно-таки быстро. Буквально на четвертый день войны наши бойцы были на орлиных высотах, в самом центре Большого Хингана.

Чем дальше в горы мы уходили, тем труднее становилось. В ущельях рыхлая и вязкая почва — болото не болото, но и не суша. Воткнешь палку, и ее всасывает.

Не каждый может подняться на головокружительную высоту. А втащи-ка на нее семитонную пушку-гаубицу, которая и на равнине по силе только трактору-«челябинцу». Не маршрут — сплошное мучение. Частенько машины не могли преодолеть крутогор, приходилось применять лебедки. С их помощью вытаскивалась техника. Минометчики плечами подпирали справа и слева тягачи или грузовики, чтобы они не сорвались в пропасть. А там глубина — дна не видно!

Мы поднимались все выше и выше. Ближе всех к нам находилась высокая двугорбая гора. Над ней кружили орлы, потревоженные гулом танков. Как раз у двугорбой и находились «Ворота дракона», а за ними — перевал Хорул-Дабага, к которому стремились танкисты. Их интересовало одно: успели ли самураи подтянуть противотанковую артиллерию? Как выяснилось, эти грозные огневые средства они не доставили. Но какая-то часть вражеской пехоты, отступившей из блокированного нашими войсками Халун-Аршанского района, сумела опередить нас. Японцы лучше знали местность, они и засели в подземных казематах.

...Мы поднимались на «двугорбую» все выше и выше. Вдруг впереди прозвучали выстрелы. Громкое эхо покатилось к другому хребту. Это из своих пушек стали бить танкисты. От взрывов содрогались горы.

Как проходил бой танкистов с самураями, не знаю. Но известно, что сломить упорное сопротивление самураев в «Воротах» не удалось. Навесным огнем огневые точки, расположенные на такой крутизне, не подавишь. Заставить их замолчать могли только минометы, и прежде всего наши 160-миллиметровые.

Танкисты запросили помощи:

— Мы застряли основательно. Самураи нам путь преградили, дальше ходу не дают. Послал к ним парламентеров с предложением сдать укрепление без боя, чтобы избежать жертв и кровопролития. Но времени прошло около получаса, а вестей никаких. Поэтому вся надежда на вас. Выручайте. Только вы из ваших «самоваров» сумеете достать вражеские точки.

— Я вас понял. Иду... Слушай мою команду... Прицел... Угол 77...

— Принято!

— Залпом! Огонь!

Из девяти жерл вырвались снопы огня. За залпом последовал второй, третий, четвертый. Фугасы рвались на территории укрепления. Дробились камни, рушились скалы.

— Цель удачно накрыта, — с восхищением произнес танкист. — Молодцы, минометчики!

После пятого залпа пришел черед действовать танкистам и десантникам. Неприятель молчал. Ворвались во внутренний дворик. Здесь тоже было тихо. Доступ к Хорул-Дабага открыт.

Всех павших на поле брани похоронили с почестями в братской могиле, на холме пepед «Воротами». Трижды прозвучали выстрелы из карабинов, «папаш», «дегтярей» и трофейных «шмайссеров».

А впереди лежал перевал. Опережая события, скажу, что бой за него был жарким и упорным, продолжался несколько часов. В конце концов он был взят.

Танки и минометы на орлиных высотах! Неслыханное дело! Во время боя один из танков проломил стену дота, из амбразуры которого враг длинными очередями бил по нашим десантникам. Камикадзе, прикованный цепями к полу и пулемету, не подпускал их. Только тогда, когда «тридцатьчетверка» таранила огневую точку, стрельба оттуда прекратилась. И в тот же миг под танком раздался страшный грохот. Машина вздрогнула и замерла на месте. Слава Богу, экипаж не погиб. Но танк выведен из строя.

В память о переходе через Большой Хинган ремонтники из походной мастерской выжгли автогеном на башне танка: «Здесь в августе 1945 года прошли советские танки». Прозвучало многоголосое «Ур-р-а-а-а!», и на покоренной круче прогремел салют из автоматического и стрелкового оружия. Как знать, может эта «тридцатьчетверка» так и стоит на той же высоте с отметкой «1 570 метров над уровнем моря».

Вот уже шестьдесят лет прошло, а мне еще видится крепкого телосложения, невысокий японский офицер — господин Кисимото. Он был начальником артиллерийского сектора оборонительного рубежа на перевале Хорул-Дабага. Уверенный в неприступности гор, он, когда увидел наши Т-34 и САУ, выхватил из ножен тяжелый меч и, размахивая им, ринулся в атаку на головной танк.

Я уважаю этот порыв. Но такая самоотверженность, я думаю, оправдана только на родной земле. А самураи воевали на чужой.

Спуск с горы. Примерно километрах в двух от Хорул-Дабага — почти отвесный, крутой обрыв, до дна которого метров пятьдесят-шестьдесят. Танкисты решили спускать свои машины на тросах. Мы же последовать их примеру не могли. Если тягачи, минометы и грузовики подобным образом опускать вниз можно было, то как с боеприпасами? Ведь на бригаду приходилось почти шесть с половиной тысяч мин, да еще имелся и неприкосновенный запас их. Так что на разгрузку и погрузку боеприпасов ушла бы уйма времени. Надо было искать другой выход. Пришлось обратиться к пленному, хорошо знавшему местность. Он показал гору, где спуск был не такой крутой.

Комбриги сверили свои карты. Гора такая действительно была. Предложение самурая было весьма заманчивым, но в то же время и настораживало. Возможно, организована ловушка...

О своем намерении командиры поставили в известность вышестоящее командование, которое дало «добро» и приказало в помощь минометчикам выделить несколько боевых машин.

— Ну, желаю успеха, — сказал танкист. — До встречи в Солуни!

— До встречи!

Танковая бригада пошла напрямик, а мы — кружным путем. Этот подъем оказался еще более трудным, идти к вершине пришлось по прямой. Поскольку крутизна была большая, то впереди головного «студебеккера», который мог добраться своим ходом, на длину троса лебедки в грунт вбивался металлический шкворень с кольцом, а за него цеплялся крюк. Включалась лебедка. Трос наматывался на вал, и машина сама себя подтягивала вверх. А чтобы она не скатывалась, под передние и задние колеса подкладывались камни. Затем вновь вбивался стержень, и все повторялось сначала. Тросы от автомобиля к автомобилю звенели, как струны.

На покорение этой горы мы затратили, наверное, часов пять. И вот, как только появились на ее вершине, нас — не поверите! — встретил небольшой армейский духовой оркестр. Каким ветром надуло его сюда? Как он оказался здесь, почти на двухкилометровой высоте? Не ведаю. Он стал исполнять вальс «На сопках Маньчжурии». Это стало для нас большой неожиданностью.

Позволю себе напомнить, автором этого вальса является талантливый военный музыкант Илья Алексеевич Шатров. Он участник русско-японской войны 1904—1905 годов.

Самурай не соврал, сказал правду. Спуск с вершины оказался не таким крутым. После непродолжительного отдыха бригада двинулась дальше.

В горах Хингана протекало много рек, речушек и ручейков, которые были для нас очень серьезной преградой. В самом центре хребта на нас обрушилась непогода. Над Хинганом собиралась страшная гроза. Порывистый шквальный ветер, как бешеный, метался по ущельям. Тучи были черные, кипели, как вода в котле, бурлили и пенились.

Мы шли навстречу ненастью. Чем выше забирались в горы, тем сильнее становился ветер. Разрывая мохнатые тучи, вспыхнула ярким зеленовато-голубым светом молния и раздался такой удар грома, что вроде само небо рухнуло на землю. И хлынуло, и потекло. Дождь пошел не струями, а сплошной пеленой. Куда ни глянь — несметное количество воды. Там, в степи, ощущалась острая нехватка ее, а тут хоть на лодках плыви. В потоках — бесчисленное множество птичьих гнезд, смытых дождем.

Однако наши воины передюжили и эти невероятные трудности.

Очень трудным был подъем на вершины и перевалы, но куда более сложным оказался и спуск с них. Малейшая невнимательность или оплошность водителя — и «студебеккер» с боеприпасами в кузове и минометом на прицепе или «Шевроле» могли сорваться в бездну.

Вырвавшись из цепких объятий Большого Хингана, наша бригада вышла на равнинный Маньчжурский простор и помчалась на Солунь к подступам которой мы подошли во второй половине дня тринадцатого августа.

С ходу занять город не удалось. Боевой, прославленный командир 19-й гвардейской Рудненской ордена Ленина Краснознаменной, ордена Суворова второй степени стрелковой дивизии генерал-майор Павел Бибиков в своем выступлении в штабе соединения отметил, что неудавшийся штурм Солуни будем считать как проведение разведки боем, выявлением сильных и уязвимых мест в обороне противника. Захват ее он назначил на другой день.

Ровно в пять утра раздался раскатистый, оглушительный гром. Батареи дивизии повели интенсивный огонь по оборонительным укреплениям самураев на господствующих высотах. Артиллерия врага открыла сильный ответный огонь. Разыгрался упорный поединок. Но через некоторое время, не выдержав нашего огневого натиска, японские пушки смолкли, прекратили огрызаться. А через какое-то время донеслось: «Ура-а-а!». Это «царица полей» в сопровождении танков пошла в наступление. В атаку пошел и стрелковый батальон, приданный нашей бригаде.

Пропустив вперед танки и самоходки, японцы гранатами и кинжальным огнем из пулеметов отсекли нашу пехоту. Она залегла. Выяснилось, что на высоте находится несколько дотов с пулеметными гнездами, соединенных между собой подземными ходами сообщения.

Самураи сопротивлялись отчаянно, дрались с фанатическим упорством и настойчивостью. В течение дня наши войска овладели лишь железнодорожной станцией, северной и западной окраинами. На следующий день огонь наступающих усилился, и часам к двенадцати Солунь была в наших руках. Она трижды переходила из рук в руки.

Перед закатом солнца этот мощнейший укрепрайон был взят.

Взламывая и сокрушая небывалую оборону противника, 39-я армия, в состав которой входила и наша 3-я гвардейская артдивизия, 17 и 18 августа с тяжелейшими боями овладела Урами Таонань и Таоань. Противник сражался с фанатическим упорством. Но, в конце концов, вынужден был сложить оружие и сдаться на милость победителя. Именно здесь мы и узнали об окончании войны с Японией, а произошло это 19 августа.

Повсюду слышалось: «По-о-бе-е-да-а-а!.. Ур-р-р-а-а!.. Бра-а-тцы-ы!».

Танкисты, десантники, артиллеристы, минометчики и стрелки братались, обнимались, поздравляли друг друга с этим замечательным и отрадным событием. В честь одержанной победы пехотинцы, танкисты, самоходчики, артиллеристы и минометчики стреляли из «трехлинеек», карабинов, автоматов и трофейных «шмайссеров», посылали в небо ракеты: оранжевые, красные, фиолетовые, желтые, зеленые. Словом, у кого какие были.

За успешное форсирование Большого Хингана всему личному составу нашей 3-й гвардейской Витебской Краснознаменной орденов Суворова и Кутузова вторых степеней артиллерийской дивизии прорыва РБГК была объявлена благодарность Верховного Главнокомандующего Иосифа Виссарионовича Сталина, а наиболее отличившиеся в боях с самураями награждены орденами и медалями Советского Союза, само же соединение удостоено очередного высокого и почетного наименования. Витебской Хинганской стала называться она после августовских боев с японцами.

Итак, у Таоани мы встретили и отметили радостный день победы над Японией. Двадцать третьего августа залпами из сотен орудий Москва салютовала частям и соединениям советских войск, находящимся на Дальнем Востоке, одержавшим такую блестящую победу. Прогремел торжественный залп над Красной площадью и 3 сентября.

...Далеко позади остался нелюдимый, угрюмый Большой Хинган. С начала перехода войск фронта в наступление мы прошли почти три с половиной сотни тяжелейших маньчжурских верст. И вот теперь, по прошествии шестидесяти лет, даже и нам не верится, что этот знаменитый переход через громаду гор, был совершен с такой невероятной быстротой. Но все это было...

Буду помнить об этом до конца дней своих... Не забуду никогда...

Иван БОЛУЧЕВСКИЙ