«Сидишь в окопе, а перед глазами — первые весенние ростки травы пробиваются. И так жить хочется!» Необъяснимая избирательность человеческой памяти: у гвардии сержанта Александра Ивановича Маркина война ассоциируется, прежде всего, с этой вот картинкой-зарубкой. А уж потом — с воем наших «катюш» и их «ишаков» — шестизарядных минометов, которые при стрельбе издавали звуки, похожие на крики этого среднеазиатского животного. С грязью и кровью, с подвигами и предательствами, с запахом смерти и пожарищ...

В 40-м его призвали в армию и отправили на Дальний Восток. Как спортсмена сразу определили в оперативную группу. Ночные тревоги, боевая подготовка. В день по пять часов долбили ребром ладони об деревяшку: отрабатывали элементы каратэ. Словом, готовились воевать с Японией.

А в 42-м их отправили на переподготовку в Челябинскую область. Оттуда сразу в эшелон и под Сталинград.

— Ночью нас привезли на передовую в окопы, а мы, как слепые щенки, не знаем, где враг, где наши. Утром на поверке выяснилось, что целый взвод без вести пропал — наверняка ночью, заблудившись, забрели к немцам — фашисты-то, оказалось, в 15—20 метрах от нас. Местами еще ближе — друг друга видели. Интересно было наблюдать за ними: утром, пока не позавтракают, никаких действий не предпринимают, хоть пляши перед ними. Как только насытятся, тут уж голову не высовывай — снимут. И на войне у них пресловутый «орднунг».

Они боялись наших гранат. У них гранаты на длинной ручке были — замедленного действия — бросят их в наши окопы, а мы приспособились, пока детонатор не сработал, назад им перебросить. «Вашим салом, да по вашим же сусалам», как говорится. А наши «лимонки» взрывались мгновенно.

Эти самые «лимонки» помогли мне орден Боевого Красного Знамени заслужить. Было, прижали нас так, что с одной стороны река, с другой обрыв, а все пути к отступлению перекрыли немцы. Была маленькая лазейка, метра два. Меня ночью послали в разведку — разузнать, как можно через это «игольное ушко» ускользнуть. Ползу и слышу, как совсем рядом немцы лопочут на своем языке. А впереди оказалось небольшое поле и перелесок. Вернулся, доложил, и было принято решение прорываться. Как тени, под покровом ночи мы перешли на другую сторону. А у меня шальная мысль: «Дай, думаю, угощу их напоследок». Вернулся назад и весь свой арсенал — пять гранат забросил туда, где слышал во время разведки вражьи голоса, да ползком в наше расположение. Слышим, переполох, крики. Наутро по радиоусилителю передают: «Ахтунг, ахтунг!» И дальше сообщение о том, что у них траур: потери составили около батальона. За эту операцию меня и наградили орденом.

— Что самое страшное на войне?

— Все страшное. Ведь кому охота умирать-то? А что сделаешь? Не побежишь же! Были у нас такие, кто сам себе в руку или в ногу стрелял. Но за это расстрел или штрафная рота. Как говорится, хрен редьки не слаще. Нет, зачем себя позорить? У нас, сибиряков, такого не водилось.

Воевал Александр Иванович в особом подразделении — отделе контрразведки пресловутого СМЕРШа 93-й гвардейской Харьковской ордена Суворова дивизии. Вспоминает, немцы боялись смершевцев как огня: «Потому что смершевцы были все физически крепкие, в основном спортсмены, приемами рукопашного боя владели».

Благодаря причастности к этому подразделению гвардии сержант Маркин соприкоснулся с большой историей:

— Я ведь фельдмаршала Паулюса видел как вас сейчас. Мне бы, может, удалось и самому его выводить из бункера, да в самый тот момент какой-то фашистский снайпер срезал одного из наших, и мы с ребятами помчались отомстить за него. А когда вернулись, маршала и его генералов уже выводили. Красивый немец, высоченный, породистый....

Нам, конечно, было интересно побывать в его штабе. Основательно все было сделано, по-немецки. Как спустишься, налево узел связи с мощной аппаратурой, а направо две ниши — спальни для его женщин.

— В современных произведениях о войне авторы нередко показывают, как между немцами и советскими порой возникала человеческая симпатия. Было такое?

— Фашистами были далеко не все, кто с нами воевал. Многих призвали помимо их воли. Я видел, что такие немцы часто стреляли не в нас, а в воздух, лишь бы видимость была. Конечно, была и ненависть. Помню, мой начальник, майор Домрачев, сгоряча чуть не застрелил немца-военнопленного. Я тогда его руку перехватил — благо он меня слушал, потому что я не раз жизнь его спасал и был при нем вроде адъютанта.

У меня лично ненависти не было. Была необходимость показать наш характер, нашу волю и доказать, что нас не победишь. Однажды, когда послали загасить огневую точку, пришлось даже ножом в спину нейтрализовать часового. И со снайперской винтовкой был в ладу, имея значок «Ворошиловский стрелок». Всякое бывало...

— Что самое важное на войне?

— Не пить водку.

— Вот те раз! А как же «наркомовские» сто грамм? Говорят, страх притупляют перед боем...

— Нет. Когда человек выпьет, он начинает плохо ориентироваться, внимание рассеивается, а пуля-то дура... Я все время говорил: «Зачем перед боем выпиваете — жить, что ли, надоело?» Было, снаряд упал рядом с майором Домрачевым, я еле успел командира в сторону оттолкнуть. Был бы он трезвый в тот момент, сам бы отскочил. Но начальник — сам себе голова... В тылу я и сам не прочь выпить, в баньке расслабиться, а на позициях ни-ни!

После Сталинграда, рассказывает Александр Иванович, их всех в армейскую баню отправили, побрили наголо не только голову, но и везде, где были волосы — завшивели потому что. Когда сжигали одежду, огонь трещал — столько нечисти в ней было. Потом переодели в новую форму — и в вагоны, на Курскую дугу. Об этой «мясорубке» кратко:

— Там тоже несладко было. Не успели мы занять позиции, уже немцы с воздуха листовки сбросили: «Сталинградские бандиты, не ждите от нас пощады!» Но пощады впору было просить им — мы дали жару!

Потом были Молдавия, Бессарабия, Румыния, Венгрия, Болгария. Весь этот путь можно проследить по медалям на выходном костюме: «За освобождение Праги», За освобождение… Будапешта, Харькова и других городов. А еще «За отвагу», «За боевые заслуги» и орден Боевого Красного Знамени.

Победу праздновал в 20 километрах от Берлина. Но на том война для Маркина не закончилась. Поступил приказ двигаться к Праге — фашисты хотели уничтожить столицу Чехословакии. Наши войска их взяли в кольцо и разоружили. Население, говорит, встречало советских солдат как самых дорогих гостей: забрасывали цветами, угощали пивом, норовили накормить вкуснее...

— У Константина Симонова есть такие строчки: «Как я выжил, будем знать только мы с тобой...».

— Как я выжил? На войне меня словно кто-то хранил: отделался контузией да легким ранением в ногу. Думаю, эту защиту мне бабушка моя дала. Она ведунья была, предсказательница. Когда уходил на фронт, сказала, что я в воде не утону, в огне не сгорю, и ни один зверь меня не возьмет. В самом деле: несколько раз за войну пришлось форсировать реки, многие утонули, а я выплыл. И в огне пришлось гореть.

Но многое зависит от тебя самого. Не суй нос, куда тебя не просят, но и не трусь, не прячься за спины. Словом, береженного Бог бережет. И не злоупотребляй спиртным. На моих глазах много ребят погибло из-за водки: неоправданное лихачество, потеря необходимой осторожности: трассирующая пуля летит, можно уклониться, а если пьяный, реакция не та.

После войны Александр Маркин решил оставить службу — стал работать бухгалтером в обувном цехе. Но недолго. Уговорили-таки служить в органах госбезопасности. Потом — в ГАИ.

Вита ВИКТОРОВА