Известный казахстанский тележурналист Дукеш Баимбетов намерен выпустить в этом году свою вторую книгу, которая будет называться «В кадре и за кадром». Она продолжит тему его первой — «Что осталось за кадром?», где собраны эпизоды из многособытийной жизни профессионального журналиста. Сегодня мы предлагаем вниманию читателей одну главу из новой книги Дукеша Баимбетова под названием «В городе на Неве», имеющую отношение к великой дате — празднику Победы 9 Мая.

Как-то на досуге, просматривая свои старые корреспондентские записи, совершенно случайно наткнулся на две страницы стихов, аккуратно набранные курсивом. В конце значились фамилия автора, число, месяц и год их написания. Тут же моментально вспомнил, что стихи эти, прочитанные автором перед камерой и микрофоном по моей просьбе, так и не прозвучали в эфире. Из-за большого количества официоза (а дело было в Санкт-Петербурге, во время празднования 300-летия этого города) им так и не хватило места в коротких новостных сюжетах. А между тем именно с этими поэтическими строками и их автором связано самое интересное, что я вынес из той поездки, одной из многочисленных, когда сопровождаешь в команде журналистов Главу государства во время его официальных или рабочих визитов. Надо сказать, что в таких поездках рассказ корреспондента ограничивается обычно рамками официальной программы Президента. Это его встречи, беседы, переговоры, подписание документов. Скучновато. Но тут уж ничего не поделаешь. Таковы правила. Но все же и здесь бывает, хотя и очень редко, когда сплошной официоз разбавляется какими-то неожиданными «интересинками» из жизни. Как, например, в данном случае. Именно эти обстоятельства и натолкнули меня вспомнить и подробнее рассказать о тех днях в конце мая 2003 года в Санкт-Петербурге. Тем более что я остался в долгу перед автором тех стихов, не выпустив их в свет.

Безусловно, по своему значению такое событие, как 300-летие Санкт-Петербурга, выходит далеко за национальные рамки. А тут еще к такому юбилею мирового масштаба была приурочена очередная встреча Глав государств СНГ в формате «четверки» — Беларуси, Казахстана, России и Украины, договаривающихся о создании единого экономического пространства. Плюс к этому одиннадцатый саммит между Европейским союзом и Российской Федерацией с участием в качестве наблюдателей представителей десяти стран — кандидатов на вступление в Евросоюз. Кстати, учитывая особый характер и формат, саммит Россия — ЕС предложили провести под девизом «300-летие Санкт-Петербурга — три века общности европейской истории и культуры». В эти же дни проходили также заседания седьмого Петербургского экономического форума, шестой Генеральной Ассамблеи Северного форума, очередного российско-германского форума общественности «Петербургский диалог».

«В ходе юбилейных торжеств следует красиво показать величие и блеск всей России», — сказал накануне юбилея Глава российского государства Владимир Путин. И город, основанный Петром Великим, блестяще справился с этой задачей. В дни юбилея северной столицы России сами собой приходили на память следующие поэтические строки:

...И думал он:

Отсель грозить мы будем шведу,

Здесь будет город заложен

Назло надменному соседу.

Природой здесь нам суждено

В Европу прорубить окно.

Ногою твердой стать при море,

Сюда по новым им волнам

Все флаги в гости будут к нам,

И запируем на просторе.

Поистине, «все флаги в гости» прибыли сюда и в те дни, когда город на Неве отмечал три века своего существования. Главы государств и правительств десятков стран мира, руководители различных международных организаций, известные политики, общественные деятели, писатели, поэты, артисты со всех уголков планеты стали гостями петербуржцев. Одних только журналистов — российских и иностранных, освещавших праздничные мероприятия, — было более полутора тысяч.

Местом проживания глав государств и других VIP-персон стал в те дни пришвартованный к английской набережной великолепный белоснежный теплоход «Сильвер Виспер». А поскольку саммит лидеров стран СНГ, все их встречи и пресс-конференции проходили здесь же, то мы, журналисты, тоже съезжались сюда. Даже в редкие свободные часы нам было приятно просто посидеть на седьмой палубе в кафе «Терраса» этого круизного лайнера «Сильвер Виспер» («Серебряный шепот»), пошептаться о чем-нибудь с коллегами из стран ближнего и дальнего зарубежья. Среди них, кстати, встречались и наши бывшие соотечественники, в разное время покинувшие пределы республики. Надо сказать, что все они по-доброму вспоминали Казахстан, с теплотой говорили о своих казахстанских друзьях и знакомых.

Программа празднования 300-летия Санкт-Петербурга была до предела насыщена разнообразными мероприятиями: гала-концерты, гастроли миланского театра «Ла Скала» с оперой Верди «Травиата», целая серия выставок, водно-музыкальные представления, международные молодежные встречи — «Балтийская звезда», международный футбольный турнир ведущих европейских команд на Кубок 300-летия города, установка новых памятников, открытие вновь отреставрированных объектов городской инфраструктуры...

Все эти мероприятия мы, естественно, не сумели охватить, хотя на многих из них удалось побывать. И конечно, не могли пропустить важнейшее для нас событие, непосредственно связанное с Казахстаном, — открытие памятника Джамбулу Джабаеву. В уютном скверике, носящем его имя, расположился памятник. Воздвигнут он на средства казахстанской стороны и является своеобразным подарком петербуржцам. Авторами его являются архитекторы Феликс Романовский, Валентин Свешников и казахский скульптор Бауржан Абишев.

«Событие это еще раз доказывает нерушимость дружбы наших народов», — подчеркнул Нурсултан Назарбаев, выступая на церемонии открытия памятника.

Скульптурная композиция представляет собой отлитую из бронзы фигуру акына высотой три метра 80 сантиметров. Размышляющий Джамбул держит в руках домбру. У подножья памятника установлен фонтан, вода из которого льется на выгравированные на граните строки из поэмы «Ленинградцы, дети мои». Площадка вокруг памятника оформлена гранитом. Ленинградцы-петербуржцы помнят великого казахского поэта, его проникновенные строки, обращенные к ним в тяжелейшие фронтовые годы, когда приходилось в жесточайших условиях, ценой огромных усилий выдерживать 900-дневную осаду немецких войск. И те слова казахского аксакала согревали тогда их сердца, поддерживали, укрепляли веру в победу над врагом.

«Ленинградцы, дети мои, ленинградцы гордость моя!» — так начинаются стихи народного акына Казахстана, впервые опубликованные 6 сентября 1941 года в «Ленинградской правде». Поэтому событие это стало праздником для всех жителей Северной Пальмиры, добавило к их юбилейным торжествам частичку казахстанского шарма. Весь квартал, где проходило мероприятие, был заполнен людьми.

А теперь о той самой приятной встрече с молодой жительницей Петербурга и ее душевных поэтических строках, о которых я говорил. Познакомился я с Натальей Виноградовой за час-полтора до официального открытия памятника Джамбулу. Наша съемочная группа приехала сюда пораньше, дабы не спеша, с различных ракурсов поснимать памятник, пообщаться с его авторами, горожанами, взять у них интервью. Наталья прогуливалась с подругой, когда я обратился к ним, чтобы узнать, петербуржцы ли они. «Я тоже дочь Петра. Живу в Петровом граде», — ответила она. Как потом узнал, это были строки из ее же стихотворения. А когда она прочитала перед нашей видеокамерой свои стихи, посвященные Джамбулу, выяснилось, что даже дом ее находится в этом же переулке. Вот они — эти стихи:

В переулке Джамбула я давно проживаю,

Что такое война, слава Богу, не знаю.

Не коснулись меня ни разруха, ни голод.

Я живу в Ленинграде, и это мой город.



Переулок Джамбула, поэта-акына.

Он воспел ленинградцев. Давно это было.

Он сумел поддержать ленинградцев

в блокаду.

Его чтут, его помнят, ему это награда.



Не дожил казахский сказитель-поэт

Несколько месяцев до сотни лет,

А город мой выстоял. Как это было?!

И стук метронома старики не забыли.



Потому так печально сверкают медали...

Мы все понимаем. За нас жизни отдали.

Теперь мы готовимся встретить гостей.

Мой город празднует свой юбилей.

Обновили фасады. Купола заблестели.

Новые саженцы радуют в сквере.

Я чувствую, капелька радости этой

Пришла от Джамбула, акына-поэта.



Казахам Джамбул дорог так,

как нам Пушкин.

Из казахской руды лили танки и пушки.

Казахским зерном ленинградцев спасали.

В казахских степях космонавтов

встречали.



Мой город в свои юбилейные дни

Получит подарок от казахской страны.

Памятник будет стоять в переулке,

Джамбул в полный рост.

У нас уже внуки.



Струи фонтана — это жизнь

настоящая.

Бронза на солнце сверкает блестящая.

Слышу я мудрые строки под домбру:

«Помни о добром!». Помню о добром.

Я допускаю, что до высот поэтического мастерства девушке студенческого возраста надо еще расти и расти. Но в данном случае речь не об этом. Меня стихи эти подкупили своей душевностью, непосредственностью, чистотой чувств автора.

Между тем на следующий день уже при других обстоятельствах я вновь услышал имя великого народного акына Казахстана. Воспользовавшись коротким свободным временем, решил побродить по Адмиралтейской набережной, полюбоваться ее красотами. Стояла теплая солнечная погода. Вокруг царила удивительная тишина. На память сами собой приходили слова, написанные когда-то Осипом Мандельштамом:

А над Невой — посольства полумира,

Адмиралтейство, солнце, тишина!

И вдруг неожиданно мое внимание переключилось на другое. Среди редких прохожих одна очень пожилая женщина недалеко от меня нечаянно уронила пакет, наполненный фруктами. Я тут же кинулся помочь ей и быстро собрал все. Она внимательно посмотрела на меня, поблагодарила, улыбнулась, и у нас состоялся следующий диалог:

— Приезжий, небось?

— Да, приехал из Казахстана на юбилей Санкт-Петербурга. Уже успел влюбиться в него. Не зря ведь называют ваш город жемчужиной России.

— Так ты потомок Джамбула! Тогда ты не мог не влюбиться в наш город, — радостно воскликнула она и еще больше расплылась в улыбке.

Вот такой «джамбульский мотив» постоянно сопровождал нас во все дни пребывания в северной столице России.

Открытое, доброе, дружеское отношение ленинградцев да и всех россиян к казахстанцам, конечно же, не связано только с именем казахского акына. Примеров, характеризирующих чистую и крепкую дружбу народов двух стран, — великое множество. По роду своей деятельности приходилось бывать в разных уголках России — «от Москвы до самых до окраин», и смею вас уверить, что я сам, общаясь с коллегами-журналистами или героями своих фильмов и репортажей, постоянно ощущал исходящие от них ни с чем не сравнимые чувства дружбы и братства. А говоря о ленинградцах-петербуржцах, не мог не выделить свойственную только им особенность в русско-казахских отношениях, начало которой было заложено в годы военного лихолетья мудрым казахским аксакалом, поэтом-певцом Джамбулом.`

Дукеш БАИМБЕТОВ

Как воевал отец

Каждый шестой житель города Новосибирска — тылового, стоявшего далеко-далеко от фронтов — погиб в Великой Отечественной войне. Этот факт, как скала, сохранится при всяческих «пересмотрах» итогов и смыслов Второй мировой. Перелом той войны в 41-м году под Москвой даровали сибирские добровольческие дивизии.

В одной из них сражался мой отец. Семь раз состав его дивизии сменился за два месяца, за ноябрь и декабрь сорок первого года. Сохранялись командование и разведка. Да номер дивизии, под который семь раз добавлялись полки за девять недель. Их подчистую выбивали немцы вновь и вновь. Но опять и опять пополнялась дивизия. Устал немец. Дрогнул и покатился назад.

Мой отец был разведчиком. Поэтому вышел из той мясорубки живым, хоть и в первый раз раненным. Второй раз, куда крепче, задело его через год, возле Ржева. И осколки гранаты, сидевшие невынимаемо, возле самого позвоночника, — я отцу тихо веником в бане массировал. Но и после Ржева отец мой, сын «врага народа», не мог оставаться в тылу. И с японцами тоже пришлось ему воевать, в десантах морских на другом краю света участвовать.

Отца рассказы отложились во мне навсегда. И лучший способ помянуть его, солдата и матроса, — сейчас пересказать чуть-чуть, ни слова не переставляя.

Как отец шел на фронт

Отцовский полк формировали в Барнауле. А путь на Запад — лишь один: через Новосибирск, через Алтайку, станцию, что в трехстах метрах от родного дома. Состав стоял у тихого перрончика Алтайки уже 22 часа. И не пускал пары. Отец решился еще раз перед войной увидеть мать, сестру. Он не был на Алтайке ровно час. А эшелон ушел. Отец вернулся в дом, куда ж еще... Отохать не успели — уже стучатся в дверь: «НКВД!». Соседи заложили моментально. Отца забрали. А допрос в НКВД мои тетя и бабушка запомнили на всю оставшуюся жизнь. Вопрос вообще-то был всего один: «В шинели он пришел иль без шинели?». Считалось так: в шинели — значит, дезертир, а без шинели, в гимнастерке только, — ну, тогда отстал от эшелона... Жена и дочь «врага народа» как-то сумели обойти капканы долгого допроса. Отца забросили наутро в новый эшелон, они поперли сквозь Алтайку — густо, чуть притормаживая, чтоб набрать воды.

В 42-м отец пришел из госпиталя, принес медали «За отвагу». Тогда только бабушка откопала шинель, зарытую на грядке в огороде. И сшила моей тете из нее пальто. Оно в сенях еще висело, когда я бегал в пятый школьный класс...

Как отец убил немца

Деревня, куда направлялась ночная разведка, спала за широким не убранным полностью полем. Копны сена торчали, как башни, над ровным пространством. И часовой дивизии СС уселся на самой высокой копне. Ритмично пускал осветительные ракеты, не давая разведке скользнуть через пустошь. Отец был самым молодым среди разведчиков. Командир ему дал свой кинжал и забрал автомат: стрелять нельзя, здесь надо только резать. Задевая лицом холодную землю, до крови царапаясь об нее, отец заполз за копну. Немолодой уже немец дремал, завернувшись до глаз в одеяло, ракеты пускал в полусне. Сразу за новой вспышкой отец с кинжалом прыгнул на копну. И с сена они рухнули, обнявшись, друг на друге. Надо было вытаскивать нож — уже проскользнула разведка неслышно. Но немец все не умирал. Кровь била из него дымящимся на холоде фонтаном. Молча, страшно смотрел на отца через кровь им погубленный только что человек.

Отцу потом всю остальную жизнь тот немец часто снился.

Как немец не стал убивать отца

Танки Роммеля, переброшенные в Подмосковье из Африки, — горы стали, раскрашенные в цвет пустыни и особенно страшные на чисто-белом снегу, сбили было сибиряков, обрушили фронт, разорвали его. Враги потеряли друг друга. В непонятной, пугающей тишине заскользила разведка с обеих сторон: от них — диверсанты на лыжах, в костюмчиках с подогревом. От нас — те же самые сибиряки. Огибая колючий шар темно-багровых шиповников, отец вдруг увидел врага за кустом. Немец в белом маскхалате сливался с сугробом. И только уже наведенный ствол «шмайссера» выдавал его. Отец свел вместе лыжи, тормозя и цепенея. Немец чуть опустил автомат. «Шмайссер» треснул, как ветка в мороз. Две пули в ногу, под колено, метров с трех. И растворился немец меж сугробами, упрятав автомат под белую накидку.

Отец никогда не раздумывал вслух, почему этот немец его убивать не стал. Но на каждой охоте отец только сам добивал и своих, и моих подранков. Отбирал у меня трепетавшего селезня и командовал вдруг чужим голосом: «Отвернись!».

Как отец убегал от врага

Летом сорок второго, оправившись от зимы, немец гнал наших так, что не мог и на шустрых своих мотоциклах настичь пеших советских бойцов. Давно побросали все бронежилеты (чугунные плитки, которые командиры навязывали под угрозой расстрела). Скатки бросили, кто-то снял сапоги. Отец не бросал ничего. И ему на бегу было жарче других. Достала жажда так, что уже смерти не боялся. В полях возле Ржева с водой было плохо совсем. Ручеек, вдруг попавшийся под ноги, заглушил своим тихим журчанием даже близкий треск быстрых немецких мотоциклеток. Отец сдернул каску, нагнулся, черпнул. С мутноватой водой из ручья к нему в каску скользнул чей-то срезанный череп.

Мне кажется, вот та секунда, когда отец, из каски выбросив ладонью скользкие мозги, залил в себя оставшуюся воду, — и стала самой главной для него на всех фронтах. И лишь ее он вспоминал, когда широкой кистью подгребал меня к застолью фронтовых своих друзей и говорил им веско: «Пусть лучше снова я, чем он!». И соглашался с ним безногий, страшный детворе, но добрейший и пышно кудрявый дядя Сережа Королев. И соглашался не задетый сталью на войне, но в мире водкой быстро срезанный разведчик Мальцев, дядя Саша (показывал мешочек со своими орденами — и продавцы «чекушку» выставляли, денег не прося). Они не читали Ремарка. Ремарк был тогда запрещен. Гоняя в памяти страницы «Трех товарищей», я вижу лишь отца и лишь его друзей. Все войны одинаковы. И все — свои, особые, у каждого, кто был.

Как отец наступал

Конечно, кто-то выдал их десант. Корабли выходили под пирсы далекого южнокурильского острова на инерции, при молчащих движках, в абсолютном тумане. Но гортанно японец вскричал где-то рядом. И сразу проснулись орудия. Ставят трап — снаряд первый по трапу, по палубе, плотно набитой солдатами, — тут же метко второй снаряд. Пехота пошла в воду прямо с бортов. Но никто не выныривал, падали камешками, груз военный на дно уводил. А японцы уже пулеметы врубили. И над пирсами Южных Курил расходился туман. Тогда и крикнул командир десанта, не вытирая кровь с разрезанной осколками щеки: «Вперед, матросы!». А экипажи кораблей не собирались воевать на этих островах. Те экипажи составлялись из курсантов мореходки, фронтовиков, ушедших на учебу после мая сорок пятого. И среди них — мой будущий отец. Задача экипажей — привезти десант и выбросить на острова пехоту. Чтобы японская земля советской стала. Но нет пехоты. Утонула вся. А корабли второго эшелона притормозили в акватории от сильного огня. И самурайский берег оживает, он брызжет все сильней огнем в упор.

Тельняшка, бескозырка, автомат над головой и штык в зубах. Ввинтились в берег. Без крика камикадзе тут же бросились в ножи. Второй эшелон кораблей осмелел, замаячил поближе. Но японский огонь сметал с берега моряков быстрее, чем подходила подмога. Давя в себе желание вскочить и побежать обратно, к кораблям, отец мой схватился за камень зубами, крошил их, не чувствуя боли. И они ворвались в городок, где стреляли японцы по ним из домов, подворотен и с крыш — старики, дети, женщины беспощадно и метко в советских матросов стреляли. Никто не сдавался, никто никого не жалел. И они, моряки, никого не жалели.

Отец мой говорил, что если бы генштаб японцев был не хуже генштаба Германии да техника немецкая у императора Японии была — война на островах была бы очень долгим, тяжким делом. И после русского солдата отец японцев ставил сразу — на второе место, раньше немцев.

***

Вадим Владимирович Квятковский прожил на этом свете только 39 лет. Но я уже давно и твердо знаю: отец своим, давно не здешним зреньем, прекрасно видит все, что сотворилось без него на защищенной им земле.

Хочу верить, что он согласится со мной: без него, без отца уже, мною узнанные о Второй мировой стихотворные строчки, самой честной и точной из всех эпитафией могут ровно накрыть десятки тысяч памятников-плит.

Мой товарищ! В смертельной агонии

Не зови ты на помощь друзей.

Дай-ка лучше согрею ладони я

Над дымящейся кровью твоей.

И не плачь, не стони, словно маленький:

Ты не ранен, ты — просто убит.

Дай-ка лучше стяну с тебя валенки,

Мне еще воевать предстоит...

Олег КВЯТКОВСКИЙ