ЭТОТ потрясающий снимок был сделан Михаилом Ананьевым из братской Беларуси у обожженных вражеским огнем порушенных стен, искореженных брустверов и полузасыпанных рвов легендарной Брестской крепости 44 года назад. На обороте автограф автора: «Пусть эта фотография придаст нам новые силы...».

Снимок был подарен им летом 1962 года в Бресте нашему истинно народному писателю Дмитрию Федоровичу Снегину, чья фронтовая и творческая судьба неразрывно связана со сформированной в Семиречье героической 8-й (316-й) гвардейской дивизией имени генерал-майора Ивана Васильевича Панфилова и ее 27-м гвардейским Талгарским (Алма-Атинским) артиллерийским полком, которым Снегин командовал.

А передал мне это фото сын писателя, известный во всем Содружестве хирург знаменитой медицинской школы казахстанских академиков Сызганова и Алиева, лауреат Государственной премии Дмитрий Дмитриевич Поцелуев.

44 года назад этот снимок обошел всю планету. А в СССР он, помнится, был удостоен диплома первой степени на третьей Всесоюзной художественной фотовыставке. Дмитрий Федорович держал этот снимок у себя дома перед рабочим столом на книжном стеллаже рядом с фотографией самого верного фронтового побратима Бауыржана Момышулы и своим, чудом выпущенным в 1944-м, поэтическим сборником «Годы», посвященным всем гвардейцам-панфиловцам.

Тогда, в 1962-м, еще многие защитники Брестской крепости были живы. И среди них запечатленный на этом снимке семиреченец Владимир Иванович Фурсов, доктор биологических наук, автор многих актуальных научных трудов, один из самых любимых студентами преподаватель Казахского государственного университета — в ту пору имени Кирова.

И вот только тогда, в 1962-м, мы, сами выпускники КазГУ по заочному отделению журналистики, уже не первый год проработавшие в газетах, но только что получившие свои дипломы, узнали, что за необыкновенный человек этот всегда скромный великан Фурсов и отчего в его огненно-рыжей шевелюре так много седины.

Фотограф из далекой от Семиречья Белоруссии, сам того не ведая, извлек героическую и трагическую судьбу Фурсова на всепланетное обозрение, и она, эта горькая и в то же время пронзительно светлая юдоль человека, изувеченного Войной, но все-таки победившего Войну, сразу же подвигла двух крупных писателей-фронтовиков на проникновенное Слово о нем.

Этими писателями стали отменно и давно знакомые друг другу москвич Сергей Сергеевич Смирнов и коренной семиреченец Дмитрий Федорович Снегин.

Сергей Сергеевич за расширенное издание свой документальной эпопеи «Брестская крепость» (1964) был удостоен в 1965-м самой престижной из премий в СССР и всем социалистическом содружестве — Ленинской.

Дмитрий Дмитриевич Снегин за документальное сказание «В те дни и всегда» (1967) схлопотал суровый начет тупоголовых «церберов» из родной цензуры, а также крупную выволочку в самой высокой тогдашней партийной инстанции.

В 1973 году оба литератора встретились в Алма-Ате на пятой Международной конференции писателей стран Азии и Африки, о многом дружески перетолковали между собой. В том числе и о том, как совместно развить великую тему о прежде мало кому известных, а то и вовсе неизвестных героях Великой Отечественной войны. Оба очень были рады, что нашли общий язык и общих героев. Но неожиданная кончина Сергея Сергеевича в 1976-м (а он ведь был на тройку лет моложе Снегина — 1915 года рождения) безжалостно подсекла и обломила самые добрые намерения и уже начатую работу, которую Дмитрию Федоровичу довелось продолжать уже одному до самого третьего тысячелетия.

И Фурсов стал в ней отнюдь не проходной фигурой.

На всю жизнь запомнил он, сержант, комсорг минометной батареи 125-го стрелкового полка, раннее воскресное утро 22 июня 1941 года, а Гитлер при нападении на любую из стран выбирал только выходной день и предрассветный час.

Вот как, со слов Фурсова, поведал об этом Снегин: «Его разбудил грохот. Грохот катился по казарме — рваный, косматый и непонятный; бился о потолок, о стены, безобразя их глубокими ветвистыми трещинами. Неслышно осыпалась штукатурка; метались в исподнем красноармейцы, похожие на призраков; высоко, под самым потолком, раскачивалась на тонком шнуре погасшая лампочка».

Но уже первые ожесточенные бои и схватки с гитлеровцами в самой крепости, в районе вокзала станции Брест-1, на приграничном шоссе Варшава — Минск стремительно смели прочь панику и растерянность, испуг и страх, пробудили в поначалу вроде бы безнадежно огорошенных Фурсове и его однополчанах истинно-ратный азарт и непреклонную убежденность в том, что бить гитлеровцев можно и — надо.

Быть может, и парадокс, но сакраментальные поражения первых дней и ночей внезапно грянувшей войны для Фурсова обернулись четким предчувствием неминуемых побед над сильным и наглым супостатом.

Однако после злой вражеской танковой атаки у шоссе случилось так, как может случиться только на войне и нигде больше: чудовищно контуженного, с раздробленной правой ногой, его подобрали местные жители. Дабы спасти ему жизнь, уберечь от пули или петли карателей, они скрыли, что Фурсов кадровый военный человек, и выдали его за молодого необстрелянного приписника, тоже из местных, случайно попавшего на место боя, после чего он оказался в огромном лагерном госпитале для советских пленных.

И тут он встретился со своим непосредственным начальником — командиром 125-го стрелкового полка майором Дулькейтом. Нет, тот стал не просто военнопленным — Дулькейт занял пост коменданта этого госпиталя-лагеря. Не сразу и не вдруг, но пока еще во многом не искушенный Фурсов поймет, что столь нелепая метаморфоза с прежде безукоризненно-честным Дулькейтом не есть предательство, а есть для советского немца единственная возможность уберечь от неминуемой расправы и гибели сотни красноармейцев и командиров, сохранить им жизни и силы, обеспечить успешный побег.

Всякий пишущий литератор прекрасно знает, насколько каторжна верста, отделяющая его рабочий стол от печатного станка. И Дмитрию Федоровичу, тоже изувеченному войной, каждая рукопись, каждая книга давались невероятно страшной ценой, о чем он никогда и никому не говорил. Именно эту зону души он превратил в недоступно-заповедную.

Лишь 36 лет спустя открылись мне тайные пометки, оставленные им только для себя и ни для кого больше, на машинописных страницах первого варианта повести о Фурсове. В правом нижнем углу одной из них я нашел: «1 августа 1965 года, воскресенье. Первая проба сил после хвори, больницы». Еще через несколько страниц: «1 сентября 1965 года. Вчера прекратили внутривенное вливание. Вот и пытаюсь работать».

А 6 сентября 1965 года вот какая строчка легла на бумагу после тщательно отработанного на машинке жуткого эпизода лазаретного трупоедства (эти страницы потом выжгла цензура):

«Пишу перекатами через головную боль».

На титуле машинописи значится Снегинским красным карандашом: «Экземпляр, прочитанный В. И. Фурсовым».

Замечаний от Фурсова — ни единого: все Снегиным схвачено и передано так, будто он сам преодолевал все круги нацистского ада.

А он и в самом деле преодолевал их.

Снова — за Фурсова и за себя тоже; свои неописуемо-страшные фронтовые недуги преодолевал, чтобы правда о неволе, которую прошел Фурсов, осталась бы правдой, и чтобы тут не было подмены ее ложной идеологической схемой.

И вот читаю про эту правду, опять-таки казненную бдительными цензорами.

Она без спасительной ретуши и милосердных округлений.

Фурсов сменил немало лагерей. Были лагеря Холм и Белые Подляски. Был лагерь Замостье. Был лагерь Сувалки, а потом лагерь Торно.

Названия разные, а порядки одни и те же — зверино-бесчеловечные, хотя и палачески отнюдь не единообразные.

В одном лагере надзиратель Фогель провинившихся не вешал и не расстреливал, а ловко умерщвлял широким охотничьим ножом — всаживал в затылок по самую рукоятку или же в спину, пониже левой лопатки. В другом лагере каждому третьему вводили шприцем в вену воздух: человек начинал задыхаться и погибал в муках. А в Сувалках Фурсову пришлось столкнуться с экс-москвичом, обожателем классической русской поэзии, зондерфюрером Гофманом и его чудовищным псом, которому ничего не стоило по желанию своего хозяина загрызть любую жертву насмерть. Превеликой загадкой для всех осталось, куда однажды и навсегда сгинула эта палаческая пара (одноногий, но физически неодолимый узник Фурсов сумел утопить ее в лагерном нужнике).

Как свидетельствовал Фурсов (через Снегина), выносливых военнопленных нацисты содержали впроголодь, однако не уничтожали — даже обезноженных. Те ведь тоже могли трудиться во благо третьего рейха. Сам же Фурсов с его великанным обличьем, недюжинной силой был в этом смысле для нацистов самой подходящей «особью».

Комендант лагеря Торно Баумбах просвещал Фурсова: «Мы уничтожаем тех, кто слаб духом и плотью. А таких живучих, как ты, мы не убиваем. Таких мы лишаем разума, чтобы, кроме жратвы, вы не были способны ни на что, кроме работы, не могли думать, бороться».

Но узники боролись. Невероятно, но факт: даже в самых немыслимых условиях распространялась правда с воли, активно действовали группы сопротивления.

Пленных, у которых не было обеих ног (передвигались они на колясочках), называли на лагерном жаргоне танкетками.

И опять же Фурсов рассказывал (Снегин фиксировал): однажды вконец оголодавшим танкеткам крупно повезло — им подвернулась живая корова. Танкетки за неимением ножей умерщвляли корову гвоздями. Корова ужасно кричала. Потом они гвоздями ее резали. Фурсову было очень жаль это разнесчастное животное. Но еще больше было жаль до боли родных танкеток — сам же он был полутанкеткой одной уцелевшей ноге...

А по соседству — снова вспоминает Фурсов (а Снегин передает) — пленные французы, американцы, англичане под легкую музыку поигрывали в волейбол, и по окраинам огромного лагеря втихую процветал неистребимый «Geschaftmachen». Да-да, тот самый гешефтмахен — черный рынок, где пленные (танкетки и полутанкетки тоже) в обмен на деньги и калорийное съестное удачливо сбывали местным цивильным немцам свои искусные поделки — раскрашенных верблюжат, зебр, крокодильчиков из фанеры, рамочки для семейных фотографий, домашние тапочки...

А что урывками (а иногда безотрывно целыми страницами) читал Фурсов для укрепления воли и духа?

Старинные былины про Илью Муромца, Добрыню Никитича и Алешу Поповича? «Железный поток» Александра Серафимовича? Бессмертный роман Николая Островского «Как закалялась сталь»?

Да нет же. Не было таких книг в лагерях. Он помногу читал и перечитывал Ги де Мопассана. Его роман «Милый друг». Но в подкрепление — чудом обнаружившийся «Мятеж» Фурманова: о том, как без единого выстрела в городе Верном, ставшем потом Алма-Атой, были размагничена смута и предотвращено братоубийство.

В свои 20 лет Фурсов не знал девичьего поцелуя. Толком (так сам он полагал) не успел сразиться с жестоким врагом в открытых боях. А потому ярая ненависть к главному персонажу «Милого друга» — пробивному Жоржу Дюбуа, такому же, как и он, Фурсов, рыжему и жизнестойкому, но провоевавшему в Алжире в отличие от него, безбедно, удачно морочившего голову женщинам, — эта остро заточенная ненависть переполняла душу Фурсова и тоже помогала ему держаться всю тысячу дней и ночей плена.

Они показались ему тысячью лет.

Но и они, слава Богу, кончились!

И вот в первый день освобождения от плена (этого нет в повествовании Снегина, но это было в жизни Фурсова) старший по званию освободитель вопросил радостно кинувшегося к нему донельзя исхудалого узника — советского пилота: «Кто-о такой?».

Пилот, приветственно приложив правую ладонь к лагерной шапочке, отрапортовал, как положено, по форме: летчик такой-то (назвал литеру) Воздушной Армии, такого-то (отчеканил номер своего авиационного полка).

В ответ: «А! Предатель!» — и командирские пули прямо в лоб несчастному (ЦГА РК, ф. 1965,

оп. 1, д. 20, лл. 15, 32, 37, 43).

Каково?

Ах, как хотелось бы Снегину видоизменить для себя эту и другие страшные своей разящей бесчеловечностью картины, разукрасить их счастливыми описаниями горячих братских объятий и скупых мужских слез, на что мы вдосталь насмотрелись в бодрых киноэпопеях о войне! Но разве не была бы такая подмена для него нечистой сделкой с собственной же совестью?

Да, самые невероятнейшие несчастья и жестокие беды выпали невыдуманному герою Снегина и Смирнова — Владимиру Ивановичу Фурсову на его суровую долю. Однако не было в их нескончаемой череде такой, которая сумела бы сломить его истинно-семиреченский характер, непреклонную волю к борьбе и к самой жизни.

Владислав ВЛАДИМИРОВ

Есть на Волге утес...

Павла Васильевича Корабейникова, самого близкого и дорогого моего собрата по оружию, замечательного товарища, ветерана войны и труда, персонального пенсионера, к сожалению, с нами уже нет. Но память о нем жива.

В одну из наших последних встреч за чашкой чая мы вспоминали о фронтовых делах, в которых довелось участвовать. Не забыли и о своих однополчанах, с которыми приходилось делить и хлеба горбушку пополам, и закрутку махры, пережить множество лишений и невзгод.

Мой собеседник — участник грандиозной Сталинградской баталии.

Свой рассказ о Сталинградском побоище собеседник начал с речитатива:

Есть на Волге утес,

Что бронею оброс.

Тот утес Сталинградом зовется.

Ой ты, Волга-река,

Широка и глубока,

Много разных бед повидала,

Но такой лютый бой

Ты, родная, впервой

На своих берегах повстречала...

Немного помолчав, старый солдат продолжил:

— Знаешь, Иван Яковлевич, в начале октября сорок второго немцы двигались, казалось, неодолимой силой. Изрядно охмелевшие, не жалея глоток, орали: «Вольга-Вольга... Myтер Вольга... Вольга руссишен река...». Говорят, сам Гитлер хвастливо заявил: «Дон возьмем бомбежкой, а в Сталинград войдем с гармошкой».

Служил я тогда командиром отделения в роте автоматчиков. На подступах к городу, а затем и в нем самом, на улицах и площадях разыгрывались жесточайшие бои. Днем и ночью нам приходилось отражать яростные атаки врага.

— Павел Васильевич, к сказанному тобой добавлю вот что, — сказал я. — По официальным данным, за время Сталинградской битвы нашим войскам пришлось отбить более семисот вражеских атак и штурмов.

В своих мемуарах «От Сталинграда до Берлина» дважды Герой Советского Союза бывший командующий легендарной 62-й гвардейской Сталинградской ордена Ленина Краснознаменной армий Василий Иванович Чуйков, которому, к слову сказать, гитлеровцы дали прозвище «генерал Упорство», пишет: «Бывали дни, когда на участке фронта шириной в четыре километра противник бросал в бой до четырехсот танков, свыше пятисот самолетов и около семидесяти тысяч пехоты. Над городом стояло громадное, в полнеба зарево — горел красавец Сталинград. От артиллерийско-минометного огня и бомбардировок с воздуха ходуном ходила под ногами израненная земля, в поднебесье поднимались громадные тучи пыли, огромные, вихрящие клубы густого смолянистого дыма, гари и копоти, из-за которых не было видно солнца. Казалось, что день померк и угасает, превращается в ночь...».

Мой собеседник продолжил свой рассказ:

— Так оно и было на самом деле. Даже сырая нефть и мазут, вылившиеся из емкостей и хранилищ в Волгу, горели на воде...

Глухой сентябрьской ночью сорок второго года командира нашего стрелкового батальона старшего лейтенанта Ивана Ивановича Исакова вызвали к командиру полка майору Долгову. Вошел он в землянку, и у него сразу дух перехватило. Рядом с ним сидел только что назначенный командующий 62-й армией генерал-лейтенант Чуйков. Повернувшись к комбату, Василий Иванович строгим голосом спросил:

— План города у вас с собой?

— Так точно, — поспешил развернуть карту старший лейтенант Исаков.

— Вот этот курган, — командарм обвел жирным красным кружком высоту, — нам надо взять его во что бы то ни стало. Если завтра не возьмете — будет поздно.

Василий Иванович на секунду оторвал взгляд от плана города, посмотрел на комбата.

— Вы меня поняли, старший лейтенант?

— Понял, товарищ генерал.

— Добро. Остальные указания на атаку Мамаева кургана получите от командира полка.

Внимательно выслушав майора Долгова, Исаков склонился над картой. Курган как курган. Ничего особого. Почему же и командарм, и комполка придают ему такое значение?

— О роли Мамаева кургана в системе обороны города думаете? — уловил мысли комбата Долгов.

— Да. Сколько мы за 15 месяцев войны таких высот брали и оставляли...

— Но эта высота особая — главная стратегическая высота... Взять ее, вцепиться в нее, и — ни шагу назад! Стоять насмерть! Не дай бог, если немцы прорвутся на тот, левый берег реки!.. Надеюсь на тебя, Иван Иванович!

...Атака Мамаева кургана была назначена на десять часов утра. Наступать предстояло без артиллерийской подготовки. Даже на огонь полковых батарей в ходе атаки рассчитывать не приходилось — они еще не успели переправиться через Волгу.

Ливень огня обрушили гитлеровцы на атакующих, но наши бойцы, ведя на ходу ответную стрельбу, шаг за шагом поднимались на Мамаев курган. Падали убитые, однако красноармейцы во главе с командирами рот Михаилом Колядинским, Иваном Сафроновым, Степаном Карпенко, Иваном Самохиным и Михаилом Буренко упорно взбирались все выше и выше. Когда позволило расстояние, в ход пошли ручные гранаты.

Не выдержав нашего натиска, фашисты попятились и отступили. Через минуту-другую гвардейцы старшего лейтенанта Исакова во взаимодействии с соседним батальоном полка Долгова поднялись на гребень высоты, где развевался немецкий флаг. Боец Кентя Сациридзе вырвал его из земли и бросил под ноги товарищам, которые и растоптали его. Вместо него на кургане взметнулся наш алый стяг.

— Закрепиться на достигнутом рубеже! — приказал комбат Исаков.

Роты стали зарываться в землю, в ход пошли саперные лопаты, возводились окопы и траншеи полного профиля с ходами сообщения. А старший лейтенант Исаков, комиссар батальона политрук Нефедьев, начальник штаба младший лейтенант Ильин и другие командиры стали разрабатывать варианты отражения атак противника. Было ясно, что фрицы предпримут попытки, чтобы выбить нас с только захваченного у них кургана.

— Сколько, по-вашему, мы потеряли убитыми и ранеными во время штурма? — спросил у комбата политрук Нефедьев.

— Почти половину батальона, — вздохнув, ответил Иван Иванович. — Эх, если бы нас поддержала артиллерия!

— А ведь генерал Чуйков еще и танки обещал.

— Не знаю, как наши, а вот немецкие скоро попрут на нас. Чем держать высоту будем? — задумчиво произнес старший лейтенант. — Всего шесть противотанковых ружей на весь батальон. Не густо!

— Надо доставить сюда оставшийся запас противотанковых гранат и бутылки с зажигательной смесью, — заметил младший лейтенант Ильин.

— Ротные патронов и гранат просят, — подошел к Исакову заместитель командира батальона старший лейтенант Шерпут.

— Где их взять? Весь запас боеприпасов выдали, — поморщился комбат, но вдруг встрепенулся: — Постойте-ка, братцы, перед боем я проходил мимо старых траншей и видел ящики с патронами и гранатами.

Так был пополнен боезапас. И вовремя. Немцы как раз перешли в контратаку. Ее удалось отбить. Гитлеровцы предприняли еще несколько попыток, однако успеха не добились. И все же, несмотря на значительные потери, они упорно лезли на курган. Обстановка осложнилась до крайности, когда Исакову доложили, что на помощь врагу подошли танки. Теперь впереди автоматчиков шли до десяти танков. Фашисты усилили стрельбу. В ответ открыли огонь батальонные, 82-миллиметровые минометы батареи старшего лейтенанта Буренко и «максимы» пулеметной роты старшего лейтенанта Самохина, которые меткими прицельными выстрелами сумели отсечь вражескую пехоту от танков. Но как их остановить?

Вдруг из окопа поднялся младший лейтенант Колядинский. Короткими перебежками, пригнувшись к земле, он достиг позиции бронебойщиков и прильнул к прицелу ружья. С первого же выстрела командиру удалось подбить вражескую машину, которая волчком закружилась на одной гусенице, а потом вспыхнула ярким пламенем, через минуту-другую задымился и второй вражеский танк.

В третьей роте отличился младший политрук Владимир Тимофеев. В критический момент он заменил убитого пулеметчика и открыл губительный огонь по гитлеровцам. Гвардейцы усилили ружейно-пулеметный огонь, прижав пехоту противника так, что нельзя было и головы поднять. Экипажи подбитых танков начали выскакивать из подбитых машин и тут же погибали от пуль. Потеряв два танка, остальные водители машин не решались двигаться вперед. Очередная атака врага захлебнулась.

Из третьей роты возвратился политрук Нефедьев.

— Как там? — спросил комбат.

— Молодцы ребята! Не отступили ни на шаг, да еще и шесть фрицев полонили. Боец Анатолий Чехов отличился.

Это тот самый снайпер, который только в Сталинграде уничтожил 285 гитлеровцев!

Никакого подкрепления батальон старшего лейтенанта Исакова не получил. Более того, в силу тяжелейшей обстановки в других районах Сталинграда с Мамаева кургана был снят соседний батальон, а задачи оставались прежними — удерживать высоту.

— На кургане остались только первый батальон старшего лейтенанта Исакова и рота автоматчиков капитана Петрываева, в которой я служил тогда, — продолжил мой собеседник. — Несколько дней кряду остатки этих подразделений с невероятной стойкостью, мужеством и отвагой отбивали по пять-десять вражеских атак в день. Когда защитников высоты сменила свежая часть, то в батальоне Ивана Ивановича Исакова из семисот бойцов, командиров и политработников уцелело лишь несколько десятков человек, да и те раненые и контуженые. На Мамаевом кургане металла было значительно больше, чем земли. Именно здесь я был тяжело ранен, эвакуирован в госпиталь города Куйбышева, в котором более трех месяцев находился на лечении, а затем военно-врачебной медицинской комиссией был списан и возвратился в свой родной Акмолинск...

Мамаев курган выдюжил, устоял под невероятным напором фашистов, он остался непобедимым и непокоренным утесом на Волге. Мамаев курган — наша гордость, слава и честь!

И поныне стоит

Тот утес и хранит

Небывалую, легендарную

Славу солдатскую...

— Павел Васильевич, а что еще запечатлелось в памяти о Сталинградской битве? — спросил я его.

— Всего, естественно, не запомнил, — ответил он. — Но вот два интересных эпизода из той далекой поры остались в памяти. Мало кто знает о том, что по просьбе Паулюса из Берлина в Сталинград прилетел немецкий «сверхснайпер», руководитель столичной снайперской школы майор Канингс с задачей убить лучшего советского снайпера. И они начали охоту друг за другом. Победителем вышел наш — Зайцев.

И еще хочу рассказать о подвиге, совершенном отважным моряком-пехотинцем Михаилом Аверьяновичем Паникахой, прибывшим под Сталинград громить врага с Краснознаменного Тихоокеанского флота. Дело было так.

...Над землей еще стелился смрадный чад и дым. Отбомбившись, вражеские самолеты улетели на аэродромы, наши окопы ожили. В одном из них поднялись, отряхиваясь от земли, Михаил Паникаха и Петр Савельев.

— Ну что, Петро? Живы? — улыбнувшись, сказал Паникаха.

— Живы будем — не помрем! — ответил его закадычный друг.

В соседних окопах тоже зашевелились бойцы. Приводят себя в порядок, посмеиваются, подтрунивают друг над другом. Подъехала кухня.

— Проклятый фриц хоть бы дал спокойно позавтракать!

Паникаха говорит:

— Не только позавтракать, но еще и огонька даст прикурить.

Все смеются. Миша спрашивает:

— Слушай, Петро, как ты думаешь, какой будет жизнь после войны?

— Жизнь будет прекрасной. Во всяком случае, в тыщ-щ-щу раз лучше, чем тут под Сталинградом.

Слово о будущей жизни обронено, и разговор посерьезнел:

— Чем же эту гадину остановить, утихомирить? — кивает головой Миша в сторону немцев.

— Да все тем же, гранатами и бутылками с зажигательной гремучей смесью, — отвечает Савельев. — А еще нашей ненавистью. А иначе чем? Фашист нас танками да самолетами донимает, а мы его гранатами да бутылками с воспламеняющейся жидкостью встречаем. Другого оружия у нас против него нет...

Горькая правда в словах Петра.

Бойцы еще не успели помыть котелки, как раздался сигнал: «Воздушная тревога!». Заухали взрывы, ударили наши зенитки. К счастью, в небе появились наши краснозвездные «ястребки» и моментально отогнали вражеские «юнкерсы». Бойцы снова за свое: как будут жить после войны?

— Вот когда прогоним проклятых гитлеровцев, — мечтательно произнес Паникаха, — приезжайте, хлопцы, к нам на Днепропетровщину! Всем у нас найдется не только работа, но и невесты, красавицы-хохлушки... Ух, какие у нас жгучие девчата, щеки с ямочками, кровь с молоком. Какие свадьбы закатим, устроим пир на весь мир!

Подошел старшина, помкомвзвода истребителей танков Микульских, напомнил, что враг еще силен...

С рассветом второго октября сорок второго фашисты начали обстреливать из тяжелых орудий наши позиции, обороняющие жилой поселок завода «Красный октябрь».

Едва смолкли разрывы, как послышался гул моторов и лязг гусениц.

— Взво-о-о-д, по врагу! Огонь! — скомандовал старшина Микульских и первым выстрелил из «пэтээрки». Но ведущий танк продолжал наползать. Правда, три машины уже горели. Но остальные вот-вот могут оказаться на позиции, занимаемой взводом, а вслед за ними шла вражеская пехота. И тогда из окопа выскочил Михаил Паникаха и, преодолев несколько опасных метров, достиг «мертвой зоны». Мгновение. Встав во весь рост, он поднял над головой зажигательную бутылку. В тот момент вражеская пуля разбила ее. С головы до ног его охватило пламя. И тогда, точно живой факел, он бросился на броню танка, разбил о решетку моторного отсека вторую бутылку. Машину сразу охватило пламя огня. Раздался сильный взрыв, и танк был уничтожен. Но всего этого отважный истребитель танков уже не видел... В тот же день весть о беспримерном подвиге Михаила Аверьяновича Паникахи облетела весь Сталинградский фронт, а затем о нем узнали воины Донского и Юго-Западного фронтов.

О таких мужественных и самоотверженных защитниках города на Волге, как Михаил Паникаха, дважды Герой Советского Союза маршал Василий Иванович Чуйков сказал: «Я, как бывший командующий 62-й армией, со всей ответственностью заявляю, что Сталинград мог бы быть взят противником лишь при условии, если бы все до единого солдата погибли. Ни один из защитников Сталинграда не перешел бы с правого берега Волги на левый. Мы дали клятву: «Ни шагу назад! Стоять насмерть!.. За Волгой земли для нас нет! От этой клятвы нас могла освободить только смерть».

Вот и весь сказ о легендарном Сталинградском Данко — Михаиле Паникахе, поведанный мне Павлом Васильевичем Корабейниковым.

Для читателей сообщаю, что маршал Советского Союза Василий Иванович Чуйков, по его личной просьбе, погребен на Мамаевом кургане, на котором в течение двухсотдневной битвы за Сталинград находился его командный и наблюдательный пункт, ежедневно осыпаемый сотнями вражеских снарядов и мин. Но командарм 62-й легендарной армии не ушел с высоты...

Иван БОЛУЧЕВСКИЙ

Боевая закалка на всю жизнь

От Одера до Эльбы — таков боевой путь полковника в отставке Хамита Сулейменова. Уроженец Акмолинской области, он с юности, которая, как и у всех его сверстников, была опалена войной, трудился на колхозных полях наравне со взрослыми. В октябре 1944 года был призван в действующую армию. Будучи войсковым разведчиком 457-го Белостокского полка 129-й Орловской стрелковой дивизии, боевое крещение получил в ходе прорыва Одерско-Нейсенского рубежа. Много раз Хамит Сулейменов участвовал в боевых сражениях за линией фронта, уничтожал огневые точки и отдельные группировки противника.

Однажды разведчики во время дерзкого столкновения с врагом пленили 60 эсэсовцев, а их командир застрелился на глазах бойцов. В другой раз взвод разведки, где служил воин из Казахстана, захватил более ста солдат и офицеров. В этих смелых операциях Хамит проявил личную отвагу и самоотверженность.

Он — участник штурма и взятия Берлина. В уличных боях он дошел до Бранденбургских ворот. На Эльбе встречался с американцами. До сих пор свежи в его памяти дни общей радости, взаимного интереса солдат из разных стран друг к другу. Несмотря на языковой барьер, они ухитрялись рассказывать о своих делах, обменивались сувенирами. Участники этих встреч бережно хранят память о той победной весне, они остаются верными боевому братству.

Хамит Сулейменов в 1954 году в числе первых романтиков отправился в Кокшетаускую область осваивать целинные и залежные земли. Работал секретарем партийного комитета в хозяйствах, которые добивались высоких производственных показателей и стали участниками ВДНХ СССР. В 1962 году после окончания Алматинской высшей партийной школы был рекомендован в органы КГБ Казахстана на руководящую работу, однако от высокой должности отказался. Покорение вершин профессионализма в органах он решил начать с низших ступеней службы, ибо понимал, что разведка и контрразведка — это сложная наука, и овладевать ее методами, принципами и секретами надо с азов.

Бывшему воину, пришедшему в чекистские органы старшим оперативным уполномоченным, не раз помогала фронтовая закалка. В дальнейшем он дослужился до звания полковника, был заместителем начальника отдела кадров центрального аппарата КГБ Казахстана, дважды — в 1969 и 1974 годах — освобожденным секретарем парткома ведомства, а в 1976 году стал заместителем начальника УКГБ по Карагандинской области. Х. Сулейменов много сделал для укрепления качественного состава чекистских кадров.

В мае прошлого года автор этих строк вместе с Х. Сулейменовым участвовал в параде Победы в столице Казахстана. Перед вылетом в Астану он сказал корреспондентам:

— Я принимал участие во взятии Кенигсберга, штурме Берлина. Было очень тяжело, но все лишения солдат Великой Отечественной войны меркнут перед долгожданной Победой. То, что нас приглашают на парад в Астану, мы воспринимаем как дань глубокого уважения к бессмертному подвигу воинов Великой Отечественной войны.

Сейчас Х. Сулейменов является заместителем председателя центрального совета общественного объединения ветеранов войны органов КНБ и, несмотря на свой 80-летний возраст, проводит большую работу по социальной и правовой поддержке пожилых людей, воспитанию молодого поколения «чекистов».

Какен АБЕНОВ,

ветеран войны и органов безопасности,

полковник в отставке

г. Алматы