Приближается великая дата для тех, кто знает о Великой Отечественной войне 1941—1945 годов не понаслышке. И сегодня мы хотим предоставить слово алматинцам, пережившим одну из самых трагических страниц в истории тех лет — блокаду Ленинграда.

Я не хотела умирать

— В эти дни в памяти отчетливо всплывают переживания первых дней войны, — рассказывает Нина Ивановна Брук. — Помню, как нарком иностранных дел Молотов по радио объявил о начале войны. Мама горько заплакала, а до меня и моей младшей сестренки ужас тех дней не доходил до той поры, пока наша мама не вернулась с рытья окопов, на которые была отправлена со своими коллегами-учителями. Она была в ужасном состоянии: после обстрела с воздуха погибла находившаяся рядом с нею молодая, красивая девушка.

8 сентября 1941 года мы с сестрой, возвращаясь из гостей, стояли на Театральной площади в ожидании машины, чтобы уехать домой. Вдруг возле Мариинского театра раздался свист, затем взрыв, стало жутко! Это был первый фашистский снаряд, пролетевший над нашим городом. Потом были бесконечные обстрелы, бомбежки, появились проблемы с продуктами. Наступил голод. На нас с мамой и сестрой приходился паек черного, липкого хлеба в 125 граммов, на папу — 250. За хлебом обычно ездила я. На моих глазах люди менялись — у одних лица стали худыми, у других — отекшими и прозрачными. Временами кто-то из очереди падал на пол, но окружающие были к этому равнодушны.

Моя младшая сестренка никогда не выходила из дома, но однажды я взяла ее с собой, чтобы она могла подышать свежим воздухом. Когда я вышла из магазина, она в полуобмороке сидела на земле. На лице у нее был написан ужас — по Фонтанке проезжали машины, груженые голыми трупами. С тех пор она не выходила на улицу.

Я же в дни блокады пошла в школу в 7-й класс. Сделала я это только потому, что прошел слух, что нас будут кормить супом. Но оказалось, что для этого нужны были талончики на крупу и масло, что было невозможно для всех нас. Помню такую картину: мы, голодные и холодные, сидим за партами в пальто или же по несколько часов в бомбоубежище. В один из таких дней в квартале от нашей школы был разбомблен банк, и нас продержали в убежище несколько часов. После этого я перестала посещать школу: мама сказала, что если уж умирать, то вместе.

В один из дней, когда была объявлена воздушная тревога, мы с мамой были в убежище, а папа дежурил на крыше, весь дом внезапно содрогнулся. Оказывается, за стеной убежища упала и не взорвалась фугасная бомба. Через пару часов солдаты под руки привели сотрясающегося от нервного шока отца: бомба пролетела всего в нескольких сантиметрах от него. Мы с сестренкой не осознавали ужаса, пережитого им, и нам его состояние в тот момент показалось забавным. Но когда до моего сознания дошло, что вся наша семья могла погибнуть, у меня началась истерика: я кричала, что не хочу умирать! Отец решил отправить нас по Ладоге в тыл. Мама была против, она не хотела оставлять его одного, тем более что снабжение города продовольствием постепенно налаживалось (мы, как иждивенцы, стали получать по 200, а папа — 400 граммов хлеба приличного качества), но он был непреклонен. 23 февраля 1942 года мы выехали из города в грузовике с крытым кузовом, но на подходе к озеру в 20 метрах от нашей машины разорвался снаряд, идущая перед нами машина вместе с людьми ушла под лед.

Затем была нелегкая жизнь в эвакуации. Мама жала хлеб, мы с сестрой вязали снопы. Колхоз был небогатым. На трудодни выдавали всего по 300 граммов хлеба, постоянно хотелось есть, но зато было тихо над головой, а это было главным.

После снятия блокады мы вернулись в Ленинград. Я окончила школу, а в 1952-м — Ленинградский медицинский институт, вышла замуж и вместе с мужем, тоже выпускником нашего института, была направлена на работу в село Канайка Восточно-Казахстанской области в психиатрическую больницу.

С тех пор и живем в Казахстане. В 2002 году мы с мужем, врачом-рентгенологом Львом Александровичем Бруком, справили золотую свадьбу. Воспитали двоих дочерей — музыкантов. Сейчас мы оба на пенсии. То, что мы дожили до 60-летия Победы, я считаю счастьем.

«Мы молча ждали...»

Валентине Бинер было 14, когда началась война. Ее семья должна была выехать из Ленинграда в эвакуацию в конце августа 1941 года на последнем поезде, уходившем с Московского вокзала.

— По дороге наш эшелон разбомбили, и мы пешком, проселочными дорогами, возвращались в Ленинград, — вспоминает Валентина Шарифовна. — Шел проливной дождь, ноги утопали в грязи, в 6 утра мы пришли в село Ивановское, в брошенных хозяевами домах что-то на ходу поели, а через три часа там уже были немцы.

Вспоминается, как под грохот вражеских обстрелов мы встречали в бомбоубежище 7 ноября. В магазине на углу улиц Моховой и Чайковского купили шампанское и консервы «Снатка». Это все, что было в продаже.

В домах уже не было электроэнергии, воды, не работала канализация. А потом наступил страшный голод. Мы настолько ослабели, что уже не обращали внимания на бомбежки и обстрелы и больше не бежали в бомбоубежище, а просто молча ждали смерти.

Нормы отпуска хлеба иждивенцам снизились до 125 граммов в день на человека, а нас у матери было трое. От папы, который в сентябре 41-го ушел защищать Ленинград, мы успели получить только одно письмо. Он погиб в ту же осень. Большую часть дня мы лежали в постели, старались меньше двигаться, чтобы сберечь силы.

Блокадный Ленинград запомнился мне весь в сугробах, на заваленных снегом тротуарах были протоптаны узкие тропинки, дома были разбиты или изуродованы обстрелами, на улицах лежали замерзшие трупы людей, погибших от голода.

Печку-буржуйку мы топили мебелью, книгами, журналами и всяким хламом. Мама приносила черную сладкую землю со сгоревших Бодаевских продовольственных складов, мы ее кипятили, отстаивали, а потом пили. Ели холодец из столярного клея, когда удавалось его купить или на что-то выменять. В те дни мне казалось, что уже нигде не едят досыта, а белого хлеба больше не существует вообще. Потом, когда я уже сама стала мамой, мои дети никогда не оставляли пищу в тарелках. Доедая все до кусочка, они говорили, что мама терпеть не может, когда выбрасывают недоеденную пищу.

В те страшные блокадные дни я помню себя худой слабой девочкой с цингой, болячками, коротко остриженными волосами, где копошились вши, а ведь раньше у меня были длинные косы. С той поры прошло больше 60 лет, а я до сих пор не могу без слез вспоминать об этом.

… 2 апреля 1942 года наша семья была эвакуирована из Ленинграда по дороге Жизни.

Подготовила

Галия Шимырбаева