Согласно устаревшей военно-исторической версии Великая Отечественная состояла из десяти сталинских ударов.

Все было просто, как в эпосе. Отругав медлительных полководцев, Верховный назначал свою, форсированную дату и задавал направление. Остальное вершилось словно само собой — огромные массы людей концентрировались в «кулак» и крушили врага.

Замышляя четвертый сталинский удар — по вероломным финнам, Сталин, как всегда, был стремителен и отвел на подготовку операции всего 10 дней.

«Замах» вождя и на этот раз оказался нокаутирующим. Но то ли битва с Суоми «затерялась» в череде ярких сражений, то ли не относилась к числу «любимых», а только всенародной известности не обрела.

Генералиссимусам, конечно же, виднее. А вот бойцам, преодолевшим полноводную Свирь и вскрывшим неодолимую оборону Маннергейма, Карельский перешеек запомнился на всю жизнь. Хотя и на их долю пришлось не по одному «удару».

Среди штурмовавших ровно 60 лет назад, с

21 июня по первые числа августа, один из самых

крепких «орешков» вооруженного до зубов врага

знаю нескольких казахстанцев.



Их было трое, друзей-товарищей на всю

оставшуюся жизнь. Было — потому что Кусаина

Уразова и Сабыра Аманшина уже нет среди нас. Об

этом поведал, недавно посетив редакцию, Мырзабай

Ахметкалиев. Держится, бодрится ветеран, доныне

носящий память о войне — два не подлежащих

изъятию осколка. Новые любопытные факты сообщил.

Например, рассказал, как сам себя на фронт

призывал.



И я решил: напишу о них снова, ведь

подвиг солдат Победы бессмертен, к тому же со

всеми тремя встречался и записи сохранил по сей

день.



Как сейчас помню, неформальным лидером

среди побратимов-фронтовиков был подтянутый,

гвардейской выправки Кусаин Уразов. С краткого

описания его боевого пути и начну рассказ.



…Десантник Уразов поколесил по

фронтам. То в самолете оказывался, то в грузовике,

а то и к кораблю «приписывался». В соответствии с

решаемыми задачами воевал либо в 18-й

воздушно-десантной бригаде, либо в 37-м стрелковом

корпусе. Его гвардейская часть даже два знамени

имела. Ночью, днем ли срывали с места и везли

неведомо куда.



Незадолго до форсирования Свири

гвардейцы в подмосковном Быково преспокойно

отрабатывали прыжки с американских «дугласов» и

о подвигах не помышляли. А вскоре с опаской

поглядывали на нелюбезную северную реку и

вслушивались в тягучую, напряженную тишину.



Из городка Лодейное Поле, в

окрестностях которого расположился 296-й полк (в

него была преобразована бригада), хорошо

просматривалась финская оборона. Прямо от реки

поднимались рогатки, опутанные колючей

проволокой, валялись, будто небрежно брошенные,

скатки спирали Бруно, что перегораживали

подступы к линии окопов. Дзотов и железобетонных

сооружений видно не было, но всеведущие солдаты

поговаривали, что еще в финскую войну их там было

без счета.



Противник молчал и лишь изредка

подавал о себе весть пулеметным стрекотом. Бойцы

ждали. Должно быть, каждый не раз примерил

штурмовую новинку — полуторамиллиметровый

защитный панцирь, напоминавший старинный

рыцарский нагрудник. Таких металлических

презентов, весивших около трех с половиной

килограммов, для передовых батальонов было

заготовлено около пятнадцати тысяч. Командиры

объяснили, что эта броня надежно предохранит от

автоматных пуль и осколков. Что ж, панцири

обрадовали, но все-таки больше надеялись на удачу

и мощь огня.



И артиллеристы не подкачали. Когда 21

июня (а шел 44-й год) взмыла ввысь пара сигнальных

аэростатов, началось сущее светопреставление.



Финны, «проснувшись» от первых же

залпов, метнули к серебристым шарам два самолета.

Наши, не ожидавшие такой дерзости, один аэростат

«проморгали». Но тут откуда-то вынырнул

«ястребок» и наказал нахалов, одного подпалив, а

другого с позором прогнав. Между тем в люльке

второго шара продолжал действовать

корректировщик, и тарарам продолжался.



Из воспоминаний Кусаина Уразовича:



«Мы стояли в полный рост, чувствуя, как

сотрясается под ногами земля, и наблюдали это

зрелище. За Свирью стояла сплошная завеса из

земли и дыма высотой в добрую сотню метров. И

вдруг над этой верхотурой пушинками выплывали

вырванные с корнями деревья. Медленно

перевертывались и падали в кромешную тьму. А то в

воздух устремлялись огромные куски дзотов,

спичками взлетали бревна накатов. Земля

вздрагивала, как живая, в ушах стоял непрерывный

давящий гул.



Чуть поостыла артиллерия — закрутила

смертоносную карусель авиация. Больше трех часов

гремела канонада! Позже я узнал, что в

артподготовке приняли участие 1 530 орудий и

минометов, 312 «катюш», три тысячи

самолето-вылетов совершили летчики

Ленинградского фронта».



И только после столь грандиозной

«прелюдии» началось форсирование.



Вначале — ложное. На лодках и плотах

находилось лишь по одному бойцу. Компанию им

составляли искусно выполненные чучела,

выряженные в шинели и другое обмундирование,

снабженные деревянными макетами автоматов. В

задачу этого «карнавала» входило выявление еще

не подавленных огневых точек. Почетная, но и

опасная миссия закрепиться первыми на вражеском

берегу была доверена самым заслуженным воинам из

числа добровольцев. Уразова забраковали из-за…

большого роста: мог демаскировать «кукольную»

флотилию.



Всего же 296-му гвардейскому было

выделено десять «посадочных мест». Это означало,

что тем из десятки, кто выживет, следовало

готовить дырочки для Звезды Героя. Однако, как

это бывает, высокое звание присвоили не всем.

«Повезло» четверым, в том числе азербайджанцу

Александру Алиеву с завода «Актюбрентген».



В ходе ложной переправы

спровоцированные «кукушки» и пулеметчики были

уничтожены, и началось не менее впечатляющее, чем

артподготовка, зрелище переправы. Следом за

добровольцами веслами заработала рота

лейтенанта Ларина, в которой сражались еще два

наших земляка — Мырзабай Ахметкалиев и Сабыр

Аманшин. Тут же отталкивали плоты другие

подразделения. А вскоре и железные плавсредства

устремились в воду.



К. Уразов восхищенно удивлялся, откуда

взялось в то время столько амфибий. Юркие

плосконосые машины брали по десять человек и

скатывались одна за другой в реку. Солдатам было

непривычно с суши плюхаться в воду — в ожидании

подвоха опасливо оглядывались. Но машины не

тонули, не переворачивались, а, вспучив перед

собой воду, тут же оказывались на плаву и ходко

преодолевали Свирь. Сколько их промелькнуло

перед глазами? Десятки? Сотни?



А параллельно наводили мосты

понтонеры. Через считанные минуты шло массовое

форсирование. По перепаханной бомбами и

снарядами земле продвигались, фактически не

встречая сопротивления. Но вдруг щелкал выстрел,

раздавались очереди.



В этот день был ранен Аманшин. А

несколько позднее в трудный переплет попал

Ахметкалиев.



Спустя годы фронтовик так описал едва

не ставший роковым боевой эпизод:



— Это было в начале июля. Ранним утром

наше подразделение наступало на позиции финнов,

которые находились на опушке леса. Однако попало

под пулеметный снайперский огонь и было

вынуждено залечь. Тогда командир отдал мне

приказ разведать огневые точки. Поднявшись и

сделав бросок вперед, тут же попал под огонь

пулемета. Местность была открытая, и пули

просвистели сбоку и перед ногами. Приметив по

ходу движения окопчик, спрыгнул туда прямо на

штык торчавшего в мою сторону карабина, который

заметил и отбросил в последний момент.

Отдышавшись, двинулся дальше. Пулемет уже молчал

— по-видимому, когда противник вел стрельбу, его

накрыли. В это время с правого фланга ко мне

присоединился еще один солдат. Теперь мы шли

вдвоем на расстоянии трех-четырех метров,

переговариваясь и подбадривая друг друга.



Вдруг сосед умолк, осев на корточки.

Когда я к нему подбежал, он был уже мертв: пуля

угодила в сердце.



Он был крупней меня — оттого, очевидно,

и был выбран первой мишенью. Следовательно,

вторая пуля предназначалась мне. Но, как и в

случае с пулеметом, четко сработали наши

снайперы. И я остался жить, а мое и его

подразделения снова шли в атаку.



Потом осознал, что, выполняя задание, я

и мой безымянный попутчик вызывали огонь на себя,

тем самым обнаруживая противника для метких

стрелков.



Мы выполнили приказ. Он — ценой жизни.

Не окажись рядом этот воин, погиб бы я. Вечная ему

слава! Я в неоплатном долгу перед незнакомым

русским солдатом.



Нет, не только из сталинских ударов и

оглушительных канонад состояла Великая

Отечественная война, но и из таких вот малых,

зачастую неброских и незримых солдатских

подвигов.



…15 тысяч металлических панцирей было

выдано бойцам Карельского фронта, да вот не всем

хватило. Как сгодилась бы железка тому

разведчику… Впрочем, как знать, может, и была она

у него, да сбросил в горячке боев и изматывающих

переходов. Или, уходя на последнее задание, снял,

чтобы не «мешала».



Что из подручных средств, помимо

оружия, уважал солдат? Каску, лопату да вещмешок.

Это сейчас пуленепробиваемая «броня» в цене, а

тогда за ценой не стояли.



И пуля-дура калечила и выбивала бойцов.

Думаете, выжил в той отчаянной перебежке

Мырзабай Ахметкалиев и на том испытания смертью

для него закончились? Как бы не так. Через

несколько дней удача от бойца отвернулась, и он с

тяжелым ранением угодил в госпиталь. А когда

выписался и стал наводчиком 76-миллиметровой

пушки, на него не раз надвигалась смерть в облике

танков. Ох и помучился он с нею, пролил потов,

частенько присоединяясь к конной тяге при

преодолении хлябей и косогоров. Зато в самый

тяжкий, страшный час, когда оказался один на один

(расчет выбыл из строя) против надвигавшейся горы

металла, не подвела. После недолета и перелета

словно бы нутром, всей своей сущностью вложился в

третий выстрел и поразил железного монстра.

Правда, при этом вышла из строя панорама. Не

растерялся — стал бить прямой наводкой. Выпустил

последние бронебойные, а по пехоте ударил

осколочными. Успел израсходовать весь

боекомплект. А когда немецкий снаряд угодил в

лафет, его у орудия уже не было.



Впрочем, это случилось значительно

позже, на территории Польши. А как же развивалось

наступление войск на Карельском перешейке?



Шквальный огонь «четвертого удара»

компенсировал неполноту разведданных, однако

решительного урона не нанес. Так как противник

своевременно отодвинулся ко второму рубежу

обороны.



Здесь система укреплений была

чрезвычайно плотной: дзоты, бронеколпаки,

траншеи со сферическими железобетонными

убежищами, эскарпы, противотанковые надолбы и

рвы, минные поля и лесные завалы делали финскую

оборону весьма и весьма надежной. Здесь в полной

мере проявились и организационный талант

маршала Маннергейма, и фортификационный гений

генерала Баду.



И здесь полегло великое множество

наших солдат. Полковник в отставке К. Уразов

рассказывал:



— Вклинившись на несколько километров

в глубину, наткнулись на первый лесной завал. Это

лес, выпиленный на метровой высоте и сваленный.

Он непроходим для танков. Пехота кинулась

расчищать — лес подожгли.



И чуть ли не на каждом километре пути

натыкались на преграды и препятствия. Попадались

КП в десять накатов — такие можно взять лишь

прямым попаданием. А иные долговременные огневые

точки «страховались» трехметровыми насыпями

камней.



Был и такой жутковатый эпизод, когда

невольно пришли на память легенды гражданской

войны. От Лоймолы до Ляскаля курсировал

бронепоезд и дважды в день обрушивал на наши

позиции и тылы убийственный огонь.

Приноравливаясь к педантичной хронометрической

точности обстрела, люди, правда, научились

заблаговременно прятаться, и жертв почти не было.

Но техника, которою был забит весь лес позади

позиций, постоянно выходила из строя.



Так сначала мы устроили финнам ад, а

потом они нам. Битва шла яростная. Но, невзирая на

ожесточение, солдаты как той, так и другой

стороны сохранили вовсе не требовавшуюся

человечность. К примеру, по обоюдному согласию в

часы затишья подпускали друг друга к воде и даже

банальными фразами перебрасывались.



А в начале августа десантников сменили

свежие войска — полк в составе 18-й бригады ВДВ

должен был решать другие боевые задачи.



Потом были в судьбе казахстанских

бойцов разные пути-дороги к Победе. Но через

какое-то время встретились однополчане в

Алма-Ате. Уразов продолжал воинскую службу,

Аманшин работал в прокуратуре, Ахметкалиев — в

геологии.



— Увы, время нас разлучило… — грустит

Мырзабай Ахметкалиевич. — Но фронтовые товарищи

будто поныне со мной, ведь думаю о них постоянно и

надеюсь за всех троих отпраздновать 60-летие

Победы.



Нефтяник, поработавший и на промыслах,

и в аппарате Министерства геологии, и в Госплане

республики, он долго был востребован со своей

рыночной профессией и бесценным опытом. Лишь в

2000-м подчистую ушел в «отставку». Хотя,

«подчистую» — неточно, ведь теперь много

работает с подрастающим поколением, посещая

школы, лицеи, гимназии и рассказывая детям

становящуюся все дефицитней правду о той далекой

войне.



Войне жестокой, беспощадной, на

которую, однако, мальчишки рвались. А Мырзабай

Ахметкалиев, как я уже намекнул, — сам себя

отправил. Вот как это было. Парня по малолетству в

начале войны не брали на работу, и старшие братья

умудрились «приписать» ему два с половиной года.

Спасительная работа наконец нашлась. А когда

дослужился до начальника военно-учетного стола

Искинского поселкового совета (тогда относился к

Макатскому району Гурьевской области), в

обязанности которого входило по требованию

военкомата отписывать призывные повестки, не

преминул этим воспользоваться, однажды попросив

оформить повестку и на себя.



— Что ж, пиши себе тоже, — немного

помолчав в телефон, сказал военком.



…И он ушел на войну совсем мальчишкой,

радуясь, что сумел перехитрить взрослых. При этом

и мало не представляя, как трудно на этой

кровавой войне обмануть злодейку-судьбу.



Александр ТАРАКОВ