В каждый День Победы Любина мать плакала над фотографией мужа и причитала: «За что?». На этот вопрос сама Любовь Васильевна Нездойменко не нашла ответа, прожив уже более восьмидесяти лет и узнав многое и многих.

«Я не участвовал в войне — она

участвует во мне» — под словами поэта мог бы и

сейчас подписаться, хорошенько подумав, чуть не

каждый в нашей стране. В Любиной родне

Отечественная выкосила всех взрослых мужчин

подчистую: отца и его брата, а также мужей обеих

теток. Их род Захаровых с XIX века от сосланного из

Петербурга деда обосновался в Костанае, на

который никогда не падала ни одна бомба. А вот

отца разорвало авиабомбой. Тянул в августе 1943-го

под Орлом бухту связи на лошадях, напарник при

виде пикирующих «Юнкерсов» быстро сиганул в лес

и кричал оттуда: «Беги!» Но Василий не мог бросить

беззащитных лошадей — очень уж любил. Их спас,

загнав в лес…



Война, где-то кем-то затеянная,

перековеркала судьбы миллионов и миллионов

безвинных людей. Люба так и не стала врачом, хотя

в 1941-м, окончив школу, поступила в Челябинский

мединститут. Его закрыли через полгода, а

студенткам выдали призывные повестки. Захарову

военкомат направил на швейную фабрику,

эвакуированную в Костанай из Херсона. Шили

гимнастерки, солдатское белье, маскхалаты,

парашюты.



При выполнении нормы выдавалось 600

граммов хлеба, помимо символической зарплаты. За

перевыполнение — еще 100. А дома — брат с сестрой,

куча племянников. Мать запрягала единственную на

три семьи корову и пахала общий огород. За гроши

вязали для армии носки, варежки. Так что цена

куску хлеба была еще та. Как-то Люба не получила

положенный по ее прикидкам довесок. Пошла к

плановикам, стала доказывать. Ей вручили

арифмометр, показали, как им пользоваться, велели

сделать расчет. А через неделю приказ: назначить

нормировщицей.



К тому времени Захарова уже стала

швеей-резервисткой, то есть могла подменить

работницу на любой конвейерной операции. По

большим праздникам девчат премировали отрезом,

если так можно назвать кусочек ткани в пределах

метра. Давали ту же самую «хэбэ» цвета хаки, из

которой шили гимнастерки. Все девчонки

принимались строчить себе юбки.



— Наша ткань реденькая была, а

американская — плотная, и по нынешним временам

хороша, — вспоминает Любовь Васильевна.



Она загорелась сшить маленькому брату

брючки. Пошла в экспериментальный цех, попросила

помочь с раскроем. В обеденный перерыв садилась

за свободную машинку. Ее увидела главный инженер

фабрики Миля Рубинштейн. Долго рассматривала

необычное изделие, расспрашивала, почему так

сшивала крой, и объявила: «Пойдешь технологом».



В 1946 году 23-летняя Любовь, уже

Нездойменко, стала начальником отдела

подготовки производства на фабрике с персоналом

под тысячу работающих, а к 1964-му доросла до

директора. Учиться пришлось заочно — в техникуме

легкой промышленности, затем в институте,

который окончила в 48 лет.



Подсчитано, что за годы войны

Костанайская швейная фабрика «Большевичка»

одела 24 дивизии. Работали в две смены в

приспособленных зданиях с печным отоплением.

Каждое изделие проходило через руки

придирчивого военпреда, который заставлял

перешивать брак в неурочное время. В 1947-м Люба

получила свою первую правительственную награду

— медаль «За доблестный труд в Великой

Отечественной войне». Впоследствии появились

два ордена Ленина, два Трудового Красного

Знамени, орден «Знак почета».



Замуж вышла в 1944 году за

лейтенанта-летчика Владимира Нездойменко. Тот

служил инструктором в Сталинградском военном

училище летчиков, готовил истребителей. С

приближением фронта училище эвакуировали в

Костанай. А на фабрике устраивали вечера с

танцами для молодежи, обязательно приглашали

летчиков. Там и познакомились.



Мать пугала ее: «Смотри, останется

лавка с товаром». Люба не сразу поняла: видно,

боялась вдова, как бы и дочка не осталась одна с

детьми. Но прожили с мужем почти шестьдесят лет, в

прошлом году его не стало. А детей Бог не дал.

Усыновили одного мальчонку, да сын больной

сестры воспитывался у них. Сейчас племянница

живет. И так постоянно друг другу помогали,

поддерживали. Двухкомнатная квартира на первом

этаже, никаких евроремонтов, аппаратура и мебель

— все со времен профсоюзных разнарядок. Попробуй

доказать современной молодежи, что это жилище

директора крупной фабрики и летчика-аса, долго

служившего в гражданской авиации,

сельскохозяйственной. Зарабатывали неплохо, но

приходилось расхлебывать последствия войны,

осиротившей родню. А сейчас пенсия — 11 тысяч,

половина уходит по коммунальным счетам.



В 1946-м поехали было в Украину, где у

мужа остались сестры. Но как глянули на разруху,

голод — развернулись и больше из Костаная

никуда. Как раз фабрика перестроилась на рабочую

одежду, ясельный ассортимент. Затем пошла

школьная форма. Гимнастерки остались в прошлом.



На пенсию Нездойменко ушла в 1987 году в

возрасте 64 лет. Для женщины, пусть даже

руководителя, это солидное достижение. Энергии

ей бы еще надолго хватило, но на предприятии из-за

замыкания электропроводки случился пожар с

крупным ущербом, долго искали виновных, ну а

руководитель за все в ответе. Очень жаль, что

такое несчастье приключилось, ведь фабрика была

не просто процентово-правофланговой, а

действительно передовой. Оснащалась самым

продвинутым, как сейчас говорят, оборудованием —

европейским, японским. «Баба Люба», как за глаза

называли заботливую директрису молоденькие

швеи, одной из первых в СССР взялась внедрять

пошив джинсовой одежды. Где? В каком-то

провинциальном Костанае! И это тогда, когда в

советских столицах на человека в джинсах

косились с подозрением.



Иногда удавалось раздобыть хорошую

импортную ткань, прочные нитки — и получалась

почти фирменная вещь. Впечатление сильно портила

убогая отечественная фурнитура — пуговицы,

эмблемы. От «Вранглера» же без его согласия не

пришьешь, а пытались «догнать и перегнать».



Любовь Васильевна до сих пор с

интересом изучает джинсовую одежду, в

невероятном изобилии появившуюся теперь в наших

городах, но отзывается о ней довольно

скептически:



— У одной-двух фирм хорошие

конструкторские решения, все комфортно усядется

по фигуре — это главное в джинсах. А у остальных

— так себе, на неразборчивого покупателя.



Да и откуда нам быть разборчивыми,

когда целые поколения не знали иной одежды, кроме

гимнастерки и робы. А если бы тогда не победили,

уступили Гитлеру, который главным элементом

одеяния побежденных видел петли на шеях? Никогда

не понять ветеранам, почему бритоголовые дети

ленинградцев празднуют день рождения Гитлера, а

не День Победы. Почему в бедности доживают свой

век перемогшие врага храбростью и тяжким трудом?

Не только от воспоминаний, но и от обиды плачут

старики, вспоминая войну.



Валерий ВЕДЕНКО



г. Костанай