Она не дошла до Берлина 70 километров. На вопрос, почему же так получилось, народная артистка СССР Роза Багланова ответила: «Фронтовикам таких вопросов не задают». И на этом все комментарии были исчерпаны.

...Родом она из Казалинска Кызылординской области. У ее отца было две жены. Обе они — и татарка Марьям, и мать Розы, казашка Аккуруш, — любили петь, играть на гармони. Отец Тажибай, будучи влюбленным в искусство, бывало, собирал каждые 15—20 дней у себя дома соседей, танцующих, поющих и играющих на инструментах, в первую очередь на домбре.

— Мне, наверно, было всего годика четыре или пять, когда я на одной из свадеб начала петь и танцевать перед гостями, и никто не мог меня после этого остановить, — вспоминает певица. — После школы я поступила в Кзыл-Ординский пединститут, хотя все говорили, что я непременно должна идти в актрисы или поступать в консерваторию. Но это были 1938—1939 годы, многие к артисткам относились пренебрежительно. А потом мы перестали получать пенсию за отца, который умер в 33-м году, и мне пришлось сменить институт — я поступила в Ташкентский текстильный, потому что там давали общежитие, обеспечивали бесплатным питанием и еще можно было подрабатывать ткачихой.

Поселилась у дальних родственников. Как-то я пела у них во дворе, вдруг кто-то постучал в калитку. Открываю, смотрю — стоит громадного роста холеный мужчина в чесучовом костюме с перекинутым через руку плащом.

— Кто, — спрашивает, — пел?

Я откинула голову назад, косы подметают землю и... он потерял дар речи! Только молча смотрел на меня. А смотреть было на что. Талия 48 сантиметров, глаза громадные, а кожа! Сейчас мне 85-й год, и до сих пор на нее пожаловаться не могу, а тогда она у меня была словно выпавший снег да еще нежно-румяная — никакого грима не надо!

Спустя время, мужчина только и мог вымолвить: «Красавица, хочешь быть актрисой?». Я ответила просто: «Хочу». Он написал адрес и сказал, что завтра к десяти утра ждет меня.

Это, оказывается, был Кари Якупов, солист Ташкентского оперного театра и одновременно директор филармонии. Его называли «Шаляпиным Востока».

В тот же день я выступала на съезде хлопкоробов. Две песни спела, попросили третью — тоже спела. В общем я заканчивала второе отделение концерта, а первое — сама Тамара-ханум. Потом за кулисы пришел какой-то человек: «Кызым, — погладил он меня по голове, — ты понравилась моей жене. Будешь 13-м приемным ребенком в моей семьей». Это оказался первый секретарь ЦК Узбекистана Осман Юсупович Юсупов. Вот так начиналась моя карьера.

В 1941-м мне дали направление в Московскую консерваторию. Но началась война. Я сразу ушла на фронт вместе с Государственным женским ансамблем песни и пляски Узбекской ССР. Как я туда поступила? Весной 41-го ансамбль набирал артистов. Сестра Тамара-ханум, руководитель коллектива, услышав мой голос, сказала Кари Якупову: «Кареке, отдайте мне этот самородок. У меня в ансамбле нет солистки».

Первый мой фронтовой концерт был под Москвой. Я пела в дивизии генерала Панфилова. До этого мы давали концерты перед уходящими на фронт солдатами в самой Москве. Это было страшное время. Кругом все затемнено, машины ехали с приглушенными фарами, люди беспокойные, озабоченные. Но самое трудное ждало нас впереди. По фронтовым дорогам нам, артистам, часто приходилось шагать пешком, потому что машины застревали в грязи, а за спинами у нас мешки с концертными костюмами. Выступали часто в казармах, где не было света, а репертуар у нас в те годы был полувоенный, полународный.

— Какие из тех песен звучат до сих пор?

— Во время войны я пела песни и частушки из репертуара Руслановой. В том числе и «Ах, Самара-городок». Лично я встретилась с Руслановой уже после войны в Москве. Мы вместе с ней, с Черкасовым, Чертковым, Бондарчуком, Царевым, Завадским, Марецкой и Пашенной часто выступали на одной сцене. Их всех я, кстати, считаю своими великими учителями. Они научили меня держаться на сцене и завоевывать зрителя. Когда Русланова услышала в моем исполнении «Ах, Самара-городок», то сказала: «Молодец, Багланова!». Никакого чувства ревности с ее стороны не было. Получилось, что она великодушно подарила мне эту песню.

Я вообще была в очень хороших отношениях со многими великими артистами Советского Союза. Они говорили мне: «Умница! Как ты держишься на сцене!» — «Так я же, — отвечала, — училась этому у вас».

— А как вы все-таки научились преодолевать страх на войне?

— О-о, страшно было много раз. Однажды на одном из фронтов меня пригласил к себе командующий. «Доченька, — сказал он, — ты можешь взволновать любое, даже самое суровое мужское сердце. Солдаты просят, чтобы ты спела им. Они же по пять-восемь месяцев не выходят из окопов. Уважь их».

Меня повели в окопы по узенькой траншее, кругом все было заминировано. Старшина, мой провожатый, когда подошли к месту назначения, поднял меня на руки и опустил в один из окопов. Сапоги утонули в воде. Начала петь, но не проходит и 20 минут, как прибежал какой-то офицер: «Сестра, милая, не пойте так громко. Фашисты начали стрельбу. Они думают, что мы с вашей песней идем в атаку».

В этих окопах мне пришлось пробыть до захода солнца, потому что, как мне сказали, противник подготовил для меня лучших своих снайперов. Пока пела, некоторые бойцы плакали, другие протягивали солдатские треугольники, чтобы я отправила их в тыл к родным...

Вечером той же узенькой траншеей вернулась к себе в казарму. О-о-ой, если все рассказывать... Вы представляете, что такое стоять в 800 метрах от передовой? Не представляете! Если наши идут назад, то машины соединяют в один тесный ряд, мы забираемся в одну из них, закрываем борта и едем. Однажды, когда направлялись давать концерт в одной из частей, увидели, как с левой стороны наши идут в атаку, с правой — фашистские танки стреляют в нашу сторону, сверху, с самолетов, летят бомбы... Спрашиваю у руководителя ансамбля: «Куда мы едем?» — «Майор (это наш сопровождающий) знает», — отвечает она. Не прошло и нескольких минут, как нас догнали сразу три мотоциклиста с криками: «Назад! Назад!».

Оказывается, мы переехали линию фронта. Командующий фронтом, узнав об этом, не мог сдержать трехэтажного мата. «Я, — кричал он, — не могу послать своих разведчиков за «языком»! А как вы умудрились перейти линию фронта?! Теперь, пока противник не будет выгнан с этой территории, будете лежать в подвале».

Но страшнее всего было в Варшаве. Там не было ни одного уцелевшего дома. Мы пели перед тяжело ранеными, которые лежали просто на земле, некоторые доживали последние минуты. Бомбежка без конца, тут бежать бы в укрытие, а они молят: «Сестра, не уходите!». Наш руководитель говорит мне: «Пусть все бегут, а мы с тобой возьмемся за руки и будем стоять до конца». И мы стояли, на наше счастье, все бомбы пролетали мимо. Раненые стонут: «Воды!». Подашь воду, а она у них вытекает обратно с кровью, а потом последний вдох — и человек умирал...

Когда я получала из рук Рокоссовского медаль «За боевые заслуги» (кстати, я единственная певица, которая получила эту награду дважды), он сказал мне с восхищением: «Как вы работали в Польше!». На самом деле бывало колесим на открытых грузовиках по дорогам Польши, пыль стоит столбом. Проезжает мимо танковая дивизия. Мы останавливаемся, я залезаю на броню танка и пою, остальные танцуют и подпевают мне внизу.

А еще Рокоссовский в тот памятный день, 22 февраля 1945 года, шутливо сказал: «Ваня (это его адъютант) знает, кого приглашать. Это же настоящая шамаханская царица». А потом, обращаясь ко мне, сказал: «Это сейчас вы маленькая Розочка, но скоро будете гордостью советского искусства». Он как в воду глядел. Уже в 49-м на международном фестивале в Будапеште вместе с Майей Плисецкой, Растроповичем, Игорем Ойстрахом — это сын Давида Ойстраха, Зарой Долухановой получила первую премию.

— На фронте, наверно, тяжело было ухаживать за вашими роскошными косами?

— Женщине тяжело на фронте — не то слово. На ногах кирзовые сапоги 42-го, а если повезет — 40-го размера, это при моем-то 32-м! Но ничего, я наматывала побольше портянок и бегала на передовую вместо погибших медбрата или медсестры. Я до сих пор живу двойственными чувствами от войны. С одной стороны, там ежечасно видишь горе, а с другой — испытываешь радость от того, что легко раненные послушают тебя, перевязку сделают и обратно идут в бой. В такие минуты я чувствовала, что искусство нужно.

В госпиталях всегда просили: «Дайте нам ее, у нее сердце доброе». Как-то я гастролировала по Крыму. И вдруг выходит на сцену высокая женщина с одной ногой. «Вы знаете, кто такая Багланова, — обратилась она к залу. — Она меня спасла. Я стою перед вами, а могла бы и не стоять. Когда я, раненная, лежала на поле боя, медбрат сказал: «Не надо, не будем ее брать. Она тяжелая». А Багланова сказала: «Она еще дышит. У тебя рост под два метра, у меня всего 150, и ты хочешь бросить ее? Мы возьмем ее, иначе я пожалуюсь начальнику медсанбата». И медбрат испугался этой маленькой хрупкой девочки». На самом деле, маленькая-то я маленькая, но характер, когда нужно на чем-то настоять, у меня твердый.

Была я на всех фронтах. На одном из одних меня вызывает командующий: «Доченька, мы ничего не знаем о планах противника. Поэтому хочу послать за языком пять-шесть человек разведчиков. Возможно, они идут на верную смерть. Спойте для них, доставьте им радость». И я пела. К счастью, все они остались живы да еще вернулись с языком. Генерал, оказывается, сказал после этого: «Покажите его певице!». Увидев меня, немецкий офицер приподнялся и продолжал смотреть до тех пор, пока я не показала ему язык. Он сначала долго хохотал, а потом стал рассказывать. Очень ценным, как мне сказали, оказался языком.

— А как было с личной жизнью на фронте?

— Родная, какая может быть личная жизнь на фронте?! Сегодня ночуем в одном месте, завтра — в другом.

— А после войны?

— В 45-м я вернулась вместе с ансамблем в Узбекистан. Вышла замуж за героя Советского Союза Садыка Абдужапарова. Добрый был малый и хороший человек, умер он, к сожалению, в позапрошлом году. Так вот, мой герой все время теребил: «Вернемся домой, в Казахстан». И в 47-м мы приехали в Алма-Ату. Как у меня складывалась с ним жизнь? Я же 38 лет кормила все концертные организации Советского Союза! Куда ни приезжаю — везде аншлаги. Иногда давала по два концерта в день. Со всех концов Союза шли телеграммы: «Розочка, приезжайте. Горим без вас синим пламенем». И Розочка ехала. Тяжело было, а с другой стороны — легко и радостно. Особенно популярной я стала после международного фестиваля 49-го года.

В общем, с героем я жила довольно долго и, может, продолжала бы жить, но меня извела его ревность, он не ревновал меня, может быть, только к своей тени, глаза у меня не просыхали от слез месяцами. Короче, жизни у нас не получилось. Он не выдержал первым. Да и кому, по правде говоря, нужна такая жена, которая, какой бы она красавицей и какой бы талантливой и знаменитой ни была, не бывает дома месяцами?

Потом в моей жизни было второе замужество, на этот раз моим избранником стал юрист. Это был сносный брак. Юрист тоже ревновал, но все же жить было можно, а потом у нас родился сын.

— Но война с ее сырыми окопами, говорят, отняла у вас радость материнства...

— Но я все равно родила. Я сама думала, что у меня никогда не будет ребенка. Утешало лишь предсказание матери. Она, умирая, говорила: «У тебя будет сын, но с мужем ты разойдешься». Ездила лечиться много раз в Карловы Вары. После очередной поездки появился аппетит, я стала поправляться. В один из визитов в больницу, а шел мне в ту пору 47-й год, врач сообщила: «Вы третий месяц как беременны». Дом мой был от клиники через дорогу, а я от радости ушла совсем в другую сторону. Моему Тажену, моей Короне (так переводится его имя с казахского), нынче идет 38-й год. Он юрист, работа была серьезная в Астане, сейчас здесь, в Алматы, он же у меня единственный. Пока был в Астане, все звонил: «Мама, скучаю, хочу быть рядом с тобой». Сношка у меня — замечательная девочка, есть три шикарных внука — мальчик и две девочки. Я счастлива.

— Идут слухи о ваших бесконечных пластических операциях, из-за которых вы даже чуть не лишились зрения.

— Ха-ха. Вы посмотрите на мое лицо, вы видите какие-нибудь следы от них? Да, с глазами есть проблемы. Я очень плохо вижу. Во время войны осколок попал, из-за этого пришлось перенести пять операций, со временем дело усугубилось еще и сахарным диабетом. Если бы я делала пластические операции, то не могла бы улыбаться так естественно, как это делаю сейчас. Это во-первых, а во-вторых, любая пластическая операция оставляет шрамы, а где они у меня? А-а, пускай говорят, что хотят.

— Характер, говорят, у вас слишком капризный...

— Я не капризная, а требовательная. Я себя слишком уважаю, чтобы позволить себе быть такой. Капризной меня называют недалекие люди.

— Вы сейчас поете под фонограмму?

— Нет, только живым голосом.

— У вас есть особая диета?

— Я мясо люблю. Оно хорошо для сердца и крови, уважаю овощи, фрукты и молоко. И, боже упаси, переесть. Мне 85-й год, но разве есть у меня лишние килограммы?

— А где вы покупаете обувь 32-го размера?

— За границей. Там тоже тяжело найти мой размер, поэтому чаще всего я хожу в чуть великоватой. Более или менее мне впору только французская, английская и югославская обувь. Приходилось шить и на заказ. Однажды в Москве на одном из кремлевских концертов я случайно познакомилась с дамой. Она, узнав, какой размер обуви я ношу, сказала, что есть чудо-сапожник, он шьет дочери Сталина, у которой тоже очень маленькая нога. Я взмолилась: «Познакомьте!». И она познакомила меня с бывшим заключенным Григорием Николаевичем Буддо, который отсидел в свое время 25 лет.

В его мастерской первое, что бросилось в глаза, — шикарные замшевые ботиночки, да еще и моего размера! Они чудо как подходили к моей норковой шубке. Я не скрывала своего восхищения. А сапожник говорит: «Они сшиты для Светланы Иосифовны. Но для вас я сделаю еще лучше». И сделал! Но их увидела Светлана Аллилуева и забрала, а мне достались ее ботиночки.

— Мужчины, наверное, падали штабелями к вашим ногам?

— Падали, в день получала приглашения на четыре банкета от самых блестящих мужчин, но я «перешагивала» через них. В общем, я была жестокой к своим поклонникам, а мужьям — верной, но самой верной я была и остаюсь сцене. Каждый выход для меня — как первое свидание.

Галия ШИМЫРБАЕВА

«Диалог c отцом»

Уважаемая редакция!

Долгие годы моя семья выписывает вашу газету. Актуальность тем, серьезное содержание, дизайн привлекают читателей. Особенно мне нравятся статьи об участниках Великой Отечественной войны, их судьбах. Подвиг их бессмертен и должен учить нравственности новые поколения.

Приближается праздник, и я хочу рассказать о моем отце — одном из многих тысяч рядовых Великой Победы.

Рахим ШЕГЕБАЕВ,

член Союза художников Казахстана

Так называется картина, которую я написал в 1983 году. Группа художников из разных уголков СССР собралась в курортном городе Юрмала, в доме творчества «Дзинтари» для создания работ, посвященных 40-летию Победы. Тема войны нам, детям послевоенного времени, была знакома по книгам, кинофильмам, рассказам фронтовиков. Тема глобальная. Поток мыслей, нахлынувший на меня, заставил переосмыслить ее, увидеть войну глазами моего отца — ветерана финской, Великой Отечественной, японской войн.

Единственный сын у родителей, мой отец Карташ Шегебаев прошел долгий путь рядового солдата-пулеметчика, испытав на себе все трудности военного времени: ранения, госпитали, даже похоронка приходила... Но судьба была к нему благосклонна: с фронта возвратился с тремя боевыми медалями, которыми он очень гордился.

По натуре скромный, он не любил рассказывать о войне — эта тема больно ранила его сердце. Но с мальчишеским любопытством я упорно пытался узнать больше о его боевых подвигах, о местах, где он побывал, сражениях и победах. В ответ отец говорил, что главное — остаться живым и выполнить свой долг перед Родиной. Порядочность и честность стремился привить и мне, старшему сыну. И я очень ему благодарен. Он воспитывал в нас уважение к личности человека, к окружающей среде, природе.

На всю жизнь запомнились мне рассветы на озере Караколь, дым костров, запах жусана и долгие разговоры с отцом под звездным небом о бытии, о месте человека в обществе и в этом мире. Возможно, все это пробудило во мне тягу к прекрасному, хотя в те далекие времена в сельской местности мало знали о художниках, их предназначении.

И вот в Прибалтике у меня родилась мысль написать картину «Диалог с отцом», от которого меня отделяет чистый холст на мольберте. На ней хотелось запечатлеть портрет ветерана с боевыми наградами как бы беседующего со мной. В те далекие дни мне в голову не могло прийти, что этот диалог, начатый в 1983 году, продлится всю жизнь.

На холсте представители двух поколений и как связь между ними — жеребенок, символ чистоты и откровения. Этот диалог продолжается. Каждый день я подвожу итог и мысленно представляю, что бы сказал мне отец, какую бы оценку дал. Хотя и нет уже несколько лет тебя с нами, отец, в памяти навсегда остался твой светлый образ. Благодаря твоему тонкому и логичному уму, жизненной силе, постоянству ты прожил достойную жизнь, которая является примером для подражания.

В День Победы в главной комнате я поставлю эту картину, парадный пиджак отца со всеми наградами повешаю на спинку стула, прочитаю молитву за упокой души родных, не доживших до этого великого праздника, а также за здравие тех, кто рядом, подниму бокал за светлый праздник всего народа и за тебя, мой дорогой отец, рядовой Великой Победы!

Оптимисты живут долго

В эти весенние дни нельзя не задуматься о роли в обществе медиаторов-посредников, которые, выполняя замысел Всевышнего, плетут кружево духовной памяти поколений. Общественный деятель и поэт от природы Какимбек Салыков, на мой взгляд, тоже относится к когорте таких медиумов. Иногда достаточно написать слова к одной широко известной песне и становишься знаменитым. Какимбек-ага автор слов сотен таких песен. Он увековечил в своих поэмах и стихах любимцев народа Таттимбета, Абая, Каныша Сатпаева, Сабита Муканова, Ибрая Сандыбаева, Ильяса Жансугурова, Тайжана Калмагамбетова, Беимбета Майлина. Занимается переводами русских авторов на казахский язык.

Сегодня мы часто вспоминаем тех, кто воевал в Великую Отечественную. К. Салыков был девятилетним мальчиком, когда началась война. Так уж сложилось, что пройдя тяжелые испытания, человек воспринимает жизнь острее и глубже. Кто-то ломается, а кто-то становится акыном и философом. Детство поэта прошло в Айыртауском районе Кокшетауской области. Позднее его семья перебралась в Шалакынский район Северо-Казахстанской области. Этот край подарил казахскому народу Чокана Валиханова, Абылай-хана, Шал-акына, Сегиза-серэ, Биржан-сала, Ахана-серэ, Укили Ибрая (Сандыбаева) и много других талантов. Родиться в таком благословенном крае и не стать поэтом — трудно. Сегодня прославленный поэт — гость нашего издания.

— Какимбек-ага, мы беседуем с вами накануне памятной для всех даты — 9 Мая. Больше шестидесяти лет прошло с того дня, когда диктор Всесоюзного радио Юрий Левитан сообщил об окончании войны. Вы тогда еще ходили в начальные классы школы и жили в глубинке. Расскажите, как сельчане восприняли радостную новость?

— В 1944 году из состава Северо-Казахстанской области выделилась Кокшетауская. Отец до войны руководил Айыртауским районом. Когда он вернулся с фронта, ему предложили возглавить Кокшетауский район, центром которого было село Еленовка (ныне Красный Яр). Именно в Еленовке мне посчастливилось встретить радостную весть о долгожданной победе. Перефразируя слова Пушкина, я бы сказал: в этот день разрешилась мечта, как сбывшийся заветный сон, как ясная луна. Сельчане собрались на центральной площади, и секретарь райкома партии официально сообщил о Великой Победе. Казалось, что небо раскололось от единодушного «ура!». После собрания меня и еще нескольких ребятишек послали в соседние селения, чтобы мы сообщили радостную весть.

Мы с Болатом Елюбаевым стали гонцами в село Жылымды. Люди плакали. Это были слезы радости и горя. Потому что не все вернулись с фронта. В ауле имени Укили Ибрая кузнец Смагул потерял троих сыновей. А у соседа сыновья вернулись без единой царапины. Рядовой Кунанбай Табактаев провоевал с первого дня войны и до последнего. На расспросы везучий Кунанбай отвечал: «Когда я был пацаном, на всех тоях мне доверяли кувшин с водой, чтобы я поливал на руки аксакалам. Старики благодарили меня и непременно говорили: «Живи долго, сынок!».

Война у многих отняла детство. Помню, как весной 1942 года на пахоту взяли нашу корову. Бабушка шла за плугом, а я был погонщиком. Вдруг наша кормилица Беляна упала бездыханная прямо на борозде. Бабушка начала громко кричать, насылая проклятия на Гитлера и на войну. Мы, дети военных лет, трудились как взрослые и очень гордились тем, что внесли свою лепту в победу.

— Несмотря на то, что о войне написано много книг и снято сотни фильмов, молодое поколение, да и люди среднего возраста, сегодня имеют весьма смутное представление о военном житье-бытье сельчан.

— Во время войны мы с матерью и братишкой Сапаром жили у родителей мамы в ауле. За работу в колхозе начисляли трудодни. Хорошо огороды и скот им подспорьем были. Мы с бабушкой ездили в лес за дровами. Находили подходящее дерево, спиливали его, очищали от веток и аккуратно укладывали в сани. Моя аже делилась дровишками с переселенцами — чеченцами, ингушами и немцами с Поволжья. Уж очень тяжко им тогда приходилось. Это была хорошая жизненная школа для меня. Дед мой был удачливым охотником. Шкуры и мясо он сдавал в Сельпотребкооперацию, а излишки разносил по бедным дворам. До сих пор помню, как радовались матери голодных ребятишек, увидев меня с куропатками в руках.

В конце 80-х годов прошлого века Альберт Гор, который был тогда конгрессменом, посетил Советский Союз. Гор занимался вопросами экологии. В Каракалпакии его встретили радушно. Американец очень лестно отозвался о местном населении: «Я объездил почти весь мир, но такого гостеприимства нигде не встречал». А я ответил иностранцу: «Чем беднее, тем щедрее». Все присутствующие расхохотались. Гость из США тоже долго смеялся над этим высказыванием и записал его в свой блокнотик. Сейчас я думаю, сельчане выжили, потому что делились последним куском. В ту эпоху, образно говоря, и сердце, и ум, и руки были щедрее. Это и есть идеал нравственности. Именно эти качества людей я воспеваю в своих стихах.

— К Дню Победы ученики в школах обязательно готовят литературный монтаж и читают строки ваших стихов: «Нас рано ветры настигали. / Труду учила нас война. / И письма с фронта прилетали, / Уча нас мужеству сполна» и еще «Информбюро скупые сводки оттачивали нашу честь: / От Ленинграда до Чукотки тревожная летела весть». Ваше становление как личности пришлось на жестокие годы войны. Однако, читая ваши стихи и поэмы, заряжаешься оптимизмом. Скажите, вы по жизни оптимист или воспитали в себе такие качества, как жизнелюбие, умение прощать и философски относиться к сложным жизненным коллизиям?

— Дети войны — это особая категория. Главным их качеством было то, что они привыкли думать не о себе, а об окружающих людях. Я начал писать стихи в годы войны. Но поступать поехал в Московский институт цветных металлов и золота имени М. И. Калинина. Подвигли меня на это слова моего дяди — народного поэта Молдахмета Тырбиева: «На поэта не учатся. Поэтами становятся. Научись кормить свой народ, как Каныш Сатпаев!». Таким образом я стал горным инженером. После окончания института я работал на шахтах Жезказгана. Там и получил нужные жизненные уроки. Жизнелюбие и стойкость — это ведь главное в характере настоящего горняка. Вся моя поэзия — это любовь к жизни и людям. А умение прощать — это очень ценное качество. Прощение — это цементирующий материал в отношениях людей. Поэтому этот ваш вопрос мне по душе.

— Прошлый век испытал наш народ на прочность по полной программе, как сейчас модно говорить. Однако патриотизма было с избытком. В новом веке — новые заботы. Вроде, нет угрозы физического истребления нации, зато наблюдается духовная агрессия извне миссионеров псевдорелигиозных организаций и западных медиа-гуру. И мы можем потерять часть молодежи. И это не пустые слова. Мудрецы ведь всегда говорили о том, что самое страшное — это потерять память... Для нас это миф или реальная угроза?

— Вопрос сложный. Конечно, духовная агрессия имеет место быть. На мой взгляд, мы переживаем те трудности, которые хотела обойти советская система. Но это было тщетно, потому что капитализм — это целостная мировая система. Сейчас Казахстан как суверенная республика — на новом жизненном марше. Наша республика во главе со своим дальновидным Президентом выбрала путь последовательного и уверенного развития. В этой связи скажу, что глобализация — не миф и не угроза. Поэтому не следует перед ней трястись. Просто вести достойную и принципиальную политику в отношении подрастающего поколения.

— На мой взгляд, главное при нынешних реалиях — это наличие так называемых «врачевателей душ». Вы добровольно взвалили на себя тяжкую ношу духовного целительства. Ваш инструмент — это Слово. И, конечно же, вам небезразлична судьба родного языка.

— Казахский язык нуждается в серьезной защите. Мне кажется, что не помешала бы помощь русскоязычного населения. Ведь казахский язык — это главный элемент национальной самоидентификации. Я тоже считаю, что шумиху, взрыды и хандру нужно сменить на конкретные дела по обучению государственному языку. Нужна большая работа Правительства, и следует определить меры поощрения русскоязычного населения за знание казахского языка. Я думаю, что в этой проблеме есть и положительный момент — можно сплотиться всем казахстанцам для защиты казахского языка от забвения.

— Песни на ваши слова вызывают слезы очищения. Ваше творчество уже принадлежит не только вам, но всему народу. Наверное, народное признание — это самый высокий критерий оценки художника...

— Спасибо за высокую оценку моей поэзии. Более 60 композиторов нашей страны и России написали 500 песен на мои слова. Сочинением музыки к моим стихам занимаются и молодые композиторы. Последователей у меня много. А победного марша западной музыки не надо бояться. Путь уживаются и новое, и традиционное старое. В этом плане хорошо высказался известный юрист, ныне покойный Нагашбай Шайкенов: «Обычаи выше законов». Поэтому уважающий себя народ сможет защитить любимые песни.

— Поделитесь с читателями, в чем секрет вашей жизнестойкости, и подскажите, как сохранить душевное равновесие в наше, мягко говоря, непростое время.

— Жизнь у людей творческого труда не бывает легкой. Победив тоталитаризм, мы обрели «духовное окрыление». Поэзия — это не простая привязанность к стихосложению. Сострадание и изъявление мук своего сердца — так упрощенно определил бы я этот жанр литературы. Поэзия была моей спутницей в юности, и сейчас в зрелом возрасте она — моя подруга. Я благодарен судьбе за то, что она не отняла у меня способность ежедневно удивляться проявлениям жизни. В этом страстном отношении к ней и заключается мое душевное равновесие.

Если сумеешь философски воспринимать жизнь, то долго не будешь стареть. В прошлом году я выпустил четыре сборника поэм и стихов. Недавно закончил перевод поэмы-романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин» на казахский язык. Дел много. Дай бог крепкого здоровья. А читателям «Казахстанской правды» хочу сказать: «Оптимисты и трудяги живут долго».

Марьям Жолдасбекова