Слава слова 10.02.2006 |

Это неправда, что газета живет один день. Уникальная дата — сегодняшняя ее встреча с читателем. Двадцать пять тысяч раз вышла в свет «Казахстанская правда»! Чаще в нашем Отечестве только «Известия» в свет выходили, а больше — никто. Газеты сами по себе не существуют. Они всегда уже одной своей судьбой предельно точно отражают время, его температуру, темп, приоритеты. И смерть газеты — смерть живого существа. А на стремительно желтеющих подшивках хранится тонкий абрис душ ее создателей, хозяев и рабов одновременно — журналистов. И долго-долго этот абрис будет жить. Как тень японца в Хиросиме, врезанная в камень атомной печаткой. Какие мы, такая и страна. А какова страна, такие в ней газеты. «Казахстанская правда» всегда была газетой только собственного времени. Поверьте, это очень много значит и это далеко не каждому печатному изданию дано. Андрей Платонов рассказал о несчастном народе джан: «У этого народа умерла душа, потому что ни одна его мечта не сбывалась». С народом сохранившейся души, с народом, чьи мечты сбываются сегодня, почти прожита собственная жизнь. Она реально в Казахстане началась. И здесь закончится — совпав с моей профессией, совпав с казахскими озерами, степями и горами. Верстовыми столбами ее остаются семья, сын и внуки. А еще остаются в блокнотах те самые всплески из строк торопливых, которыми соткана, в общем-то, вся биография — времени, жизни, судьбы. ...Очень просто пытаться себя оправдать «трудным временем», дефицитом и знаний, и опыта, нехваткой того и сего. Но ведь оценка личности, явления, успеха как раз и начинается с умения бороться с обстоятельствами, противостоять. Достойно жить, работать от души можно всюду, всегда. Вполне возможно и газетчикам в любые времена сберечь душевную опрятность. Но нельзя жить уверенно, счастливо, говоря о своем государстве «вот эта страна». Свежий номер «Казправды», который у вас в руках, как и все предыдущие, землякам сообщает об этом. Мы это внятно говорим. То подтверждают наша почта и позиции на рынке. За последние месяцы тираж «Казправды» увеличился на 24 процента, впервые за последние 15 лет превысив сто тысяч экземпляров, и этот тираж — впервые в истории СМИ Казахстана — сертифицирован, реально подтвержден... Представитель ООН в Казахстане Фикрет Акчура назвал нашу республику «показательным гражданином во всем мировом сообществе». Из года в год, изо дня в день «Казахстанская правда» рассказывает о становлении этого «гражданина». О буднях и о ключевых моментах его молодой биографии. О тех допущенных ошибках, которые, как говорит Президент Нурсултан Назарбаев, не были «обязательными» и неизбежными. Естественно, газета тщательно следит за рабочими буднями Лидера, старается мгновенно донести до казахстанцев суть его каждодневных трудов. В чем эта суть? В том, что не только родная страна, но все страны планеты способны научиться жить без страха и упрека. Но лишь тогда, когда стремление к тому конкретно и сильно владеет всеми, не имеет перерывов. «Ты — вечности заложник у времени в плену». Это сказано про всех нас. Разумеется, и про газетчиков тоже. У человека ведь помимо вечных ценностей есть и обязательства перед настоящим временем. В командировках, в круглосуточных трудах суровой, беспощадной к журналисту «ежедневки» так быстро выгорают, старятся газетчики... Но тот, в ком живут сейчас здравый смысл, объективность и совесть, не сможет сказать, что в новом суверенном Казахстане статус главной газеты страны носит нынче газета-старушка. Светлана, Асет и Лариса, Максим и Асель, Гульфия и Сергей — это завтрашний день, продолжение той «Казахстанской правды», которую сам я читаю уже сорок лет, которую нетерпеливо ждал в своем почтовом ящике, открывая его по утрам то в Хабаровске, то в Ашхабаде. И к которой сегодня причастен трудами своими, возвратившись в «Казправду» спустя четверть века. Газета в разные годы открыла мне немало мудрых истин. И среди них чистейшая, как маркакольская вода, вот эта формула: «Людей неинтересных в мире нет, их судьбы — как истории планет». ...История нашей планеты — «Казправды» — составлена только из них, из людей, земляков и соседей по общей планете. Из их ощущений и мыслей, их слов и поступков, их радостей, грусти, успехов, проблем... Есть смысл сейчас коротко вспомнить о тех, с кем сводила судьба журналиста с блокнотом «Казправды». Гнездо в овечьей шерсти Поджарый всадник в островерхом колпаке накручивал камчу и целился протяжно стегануть мою вспотевшую и согнутую спину. «Ол емес!» — «Не он это!» — кричал ему тоненько сбоку Айдарчик. Голос мальчика ветер срывал, тушил в плавнях Шолак-Каргалы. Я развернул Айгыра, снял с седла соил. Тяжелая и гладкая дубинка на ладони стряхнула все, что было прежде в жизни: асфальт, профессию, задание редакции. Взвизгнул яростно всадник, коня на дыбы поднимая. И я, соилом заслоняясь от камчи, так же взвизгнул, готовый сражаться. Хотя по уши был виноват. Мы с Айдарчиком трассы не выдержали. И наша отара, сорвавшись с прохода в посевах, сейчас жадно сжирала всю свежую зелень, которую этот поджарый боец охранял. — Орыс, орыс! Ой-бай! — рассмотрев наконец обгоревшую рожу под шляпой, изумленно воскликнул тот сторож совхозных полей. ...Мы все же без похмелки растолкали наших чабанов, прекрасно спавших сутками — и на ходу, и в седлах. Мы все же перешли асфальт свирепой фрунзенской дороги, где перед нами не снижали скоростей. Отбились от ночных воров под Чемолганом. А за Фабричным одолели холм из глины, намыленной дождем. И вышли на жайляу Уш-Коныр, не доведя от Балхаша лишь одного ягненка. А у прощального костра, простив друг другу все, что прожито «не так» в тяжелом том пути, смотрели, как кружат в степи меж горами и озером обильные, густые, желтые дымы. Как идет на летовку всегдашним своим перегоном чабанская армия Семиречья. Удалая, усталая, потная, страшноватая для горожан, узкоглазая и скуластая, солнцу, ветру и этим горам всем ровесница — год за годом ритмично пропарывала Казахстан овцеводов кочевка, «кошу». И год за годом только подтверждала мудрость и надежды степняков: — В Раю казаха птицы гнезда вьют в овечьей шерсти! — Считаешь, что беден? Попробуй, перекочуй! ...Жизнь иногда так замыкает круг сама, как никакой волшебник бумерангов не сумеет. Недавно приглашали на красивый той. На том же самом вечном Уш-Коныре. Там было много белых юрт, закусок дивных, дорогих напитков. И даже музыка «живая» там была в оркестре электронном. Но только не было отар. Ни на жайляу, ни в самой степи, пустой до горизонта, без дымов «кошу». Как раз тогда исполнилось уж тридцать лет призыву к землякам — податься в овцеводы. Сильнейшему призыву на памяти моей, «Почину Чубартау». Как раз в этом самом июне Степь, спустя сотню лет, возвратила понятия: «родовая земля», «земля собственная». И в ней удастся птице свить гнездо в овечьей шерсти? И эти гнезда Казахстану в будущем нужны? Казахская баранина считалась много лет не просто важным, замечательным, но откровенно «стратегическим» продуктом. Как бериллий, вольфрам и уран. Тридцать два миллиона овец! Меднолицые аксакалы в президиумах с орденами. В прессе — песни о вечной «романтике жизни чабанской», о том, как всегда свято помня все соцобязательства, играет чабан на домбре да запросто душит волков одной левой рукой. Мало было такой социальной экзотики, сочиняли экзотику экономическую: «Есть 200 ягнят от ста овцематок! Есть уже 220 на сотню! И уже 230 от ста — тоже есть!» А потом Брежнев щурил глаза на торжественном пленуме в Алма-Ате, помурлыкивал: — Пятьдесят миллионов пора бы иметь! Как, дорогой Димаш Ахмедович? По силам? — Мы будем считать, дорогой Леонид Ильич, ваш наказ только точкой отсчета! И — на отгон всем классом, в степь глухую. А там — дубленки из Болгарии девчонкам и парням. Там финский холодильник (в Чубартауском районе, в бригаде «Жас Улан»). Пасти, конечно, будут, как и прежде, аксакалы. Но Тлек Ахынов, первый секретарь райкома комсомола, прекрасно проведет там, в Чубартау, семинар союзного значения, получит орден... Конечно, мы шли к коммунизму так быстро, что бедные овцы никак не могли тут за нами поспеть. Конечно, те отары только уж совсем ленивый не «доил» (один знакомый менял на баранину спирт по грабительской таксе, а жены чабанов его однажды тормознули, бока намяли, в речку слили спирт). Конечно, был тут и один особенный момент... «Лениншил жас» был в том же самом журналистском доме, что и мы. Сейдахмет Бердыкулов в своем кабинете работал всегда до утра. Я, дежурный по номеру, обожал проникать к нему — на чаек с молоком, на беседы о жизни, футболе, истории. И эту откровенность Сейдахмета поныне особенной мерою ценю. — Так почему казахская газета на отгоны не зовет? А вот прикинь: 50 миллионов овец — да на семь миллионов казахов. Что, всю нацию — на чабанский отгон? Это нам не годится, Олег, это нас не устраивает. Казахам ведь нужны ученые, врачи и космонавты. И разве овца для казаха — единственный профиль работы на все времена? Редактор мой пожал тогда плечами. «Действительно, надо бы и про русского чабана хоть разок написать». Шикарный первый секретарь ЦК ЛКСМ Закаш сказал по-генеральски: «Газете надо русских чабанов? Мы обеспечим!» На площадке «чабанской бригады Петрова» в Лебяжинском районе Павлодарской области нашел я тройку полупьяных пацанов и пару аксакалов, направляющих отару к водопою. Попил с аксакалами чаю, откланялся. И ничего не написал. И что-то понял для себя и навсегда запомнил. От Саке нынче — светлая память да славный футбольный турнир. От «кошу» на «моем» Уш-Коныре среди белых юрт и «живой» замечательной музыки не осталось намека. И как будто стесняются нынче у нас говорить про казахских овец, про мечту о тех гнездах в их шерсти, про индустрию мощную, древнюю, словно резко упавшую в толщу веков, в невозвратное прошлое наше... Может быть, среди вышек-качалок, среди трубопроводов нефтяных не осталось и вправду местечка овце? Может быть, это бледно-безвкусное «мясо китайское» поколению шустрому новому в самом деле сейчас уже кажется лучше, вкуснее, чем плов на курдючном жиру, огоньке костровом? С Камчатки я возил в Хабаровск австралийскую баранину. Не та она, конечно же, не та... Вкуснее нашей — точно в мире не бывает. Но как же сразу оживало гнездышко семейное мое, когда на стол торжественно несла жена баранину. Про Рай сказать, конечно, не могу. Но так же не могу представить Казахстан без этого гнезда — в овечьей шерсти... Хлеб решающий Конец сентября. Кустанайская тьмутаракань. Каша сыплется с неба уже сплошняком, без окошечка: не снег еще, но и совсем уже не дождь. Комбайн уперся в черную волну космато перекрученных колосьев. И возле жатки яростно толкаются два толстых мужика в солидных габардиновых костюмах. — От имени обкома говорю: коси прямым подбором! — Тьфу на обком! Коси на свал, Иван! Комбайнер тихо курит на мостике. Равнодушно взирает на этот начальничий лай. Вот такой портрет жатвы целинной всегда «первым планом» рисует мне память. Привычная молитва на баррель, мечты о новых фурах со шмотьем из Поднебесной да тот тревожащий огонь, что полыхает на чужих подворьях. Следя за этими знамениями века, мы чуть не проглядели юбилея казахстанской целины. А ведь прошло уже полвека с той поры, как начала размашисто и густо заполняться одна из самых ярких, самых непростых страниц — не только советской истории, всей биографии Евразийского материка. Нет, целину не сочинил Хрущев на пленуме ЦК в 54-м. За четверть века до того составилась комиссия в Кремле. Она определила: 50 процентов новых зерновых хозяйств Советского Союза будут создаваться в Казахстане. При Сталине еще плуг отнял у последних евразийских прерий почти полтора миллиона гектаров. «Целик» резали и во время войны, когда вся Украина была под врагом. Но то — лишь пристрелки ко всей акватории царства жусана. И вот вскричала в тамбуре гармонь про то, как «едут новоселы». И за два года только в Казахстане распахали 20 миллионов гектаров дремотной, девственной земли. (Еще пахали на Алтае, по сибирской Кулунде, пытались ставить плуг в тюменские болота.) В 56-м собрали первый казахстанский миллиард пудов пшеничного зерна — в десять раз больше, чем здесь прежде брали. (При этом на корню погибло вдвое больше: взять весь тот урожай не находилось сил.) Почти на 40 лет целинные поля составились в одну из самых главных тектонических платформ всей жизни Казахстана. На ней приобрела республика не только триста миллионов тонн отменного зерна (нет и не было равных на свете тургайской пшенице), но и науку новую, и три ордена Ленина. Почвозащитную систему земледелия по академику Бараеву поныне применяют 50 стран мира. А ордена и нынче помнить не грешно: их не украли казахстанцы — заслужили. Изменился не только ландшафт. Изменились и образ, и уровень жизни людей — коренных степняков и приезжих, которых осело тут более двух миллионов. И был там хлеб. И были там же песни. Не только у Олжаса в тех полях они вдруг рождались как сами собою. Целина диктовала масштабные рифмы и образы. Ведь с нее стартовали ракеты, как сестры на брата похожие на литое зерно. На ней в один замес ложились пыль космических дорог и пыль из-под комбайнов, она, как тигель, плавила черты национальных качеств и характеров ста наций и народов... На ферме совхоза «Красноармейский» не пахло навозом, там, во владениях Давида Бурбаха, улыбались не только механизаторы, но и коровы. В Карабалыке рассказал мне кряжистый директор, как спичкой сгорел кустанайский вокзал, когда, высыпав из эшелонов «целинных», схватились там насмерть блатные различных «мастей». А Довжик из «Шуйского» одной фразой впечатал все пыльные бури и жуткую засуху всю: — Такие трещины явились на полях — я в одну обронил как-то гаечный ключ — не достал, проглотила, как прорва... Вот в этой совхозной конторе дикарь из эшелона «новоселов» дуплетом застрелил директора в упор. А здесь сгорел Евгений Оганезов, успев спасти от взрыва бочку ГСМ. Вот это поле двадцать лет пахал герой реального труда. А тут, где «Волга» во дворе и звезды на воротах, жил славно просто «маячок», передовик, придуманный пропагандистами обкома. Казах Демеев на любых прокосах обгонял тех самых немцев, у кого «в жилах или бензин, или масло машинное, только не кровь». А легендарный армянин Балян один менял колеса КрАЗа побыстрее, чем конкурент, — хохол с тремя помощниками вместе (хоть сам Балян был ростом чуть повыше колеса). Хлеб целины легко людей одним народом делал. После комбайнов дети собирали колоски. «Оставленный валок — он как ребенок брошенный» — то не парторг какой-нибудь сказал, а повариха из тургайского совхоза имени Гастелло. И многим нашим нынешним «бастыкам» влетает в головы седые по ночам тот шорох бесконечного зерна на полевом току, студенческая молодость и «хлебные семестры». Целина очень долго была индульгенцией от любого греха, была заплаткой на сквозной дыре советской экономики. Под барабаны отправляя новые отряды в Казахстан, Союз одновременно и тайком слал корабли за хлебом в Канаду, в США... В конце августа 73-го года я сел в «уазик» на окраине Усть-Камня. И в нем же через семь недель подъехал к самолету в Кокчетаве. Поездка называлась экспедицией газеты — «Хлеб решающего». В той пятилетке каждый год имел свой код: «определяющий», «решающий», «завершающий». Напутствовал тогда нас сам министр. Он, Михаил Георгиевич Моторико, сказал вослед словами древней лоции, буквально: «Пишите только то, что видите, не врите, ребятишки, ничего...». За семь недель мы передали 30 тысяч строк в газету: в пакетах через летчиков, по телефону, иногда по телетайпу. Сейчас порой в альбоме их просматриваю бегло. Наивно, романтично чересчур? Само собой, конечно же, конечно. Вранья там нет на грамм — вот это точно. Ведь врет лишь тот, кто точно знает правду. Всей правды казахстанской целины (с отвозом семенного ради «миллиарда», с погибелью людей, буртов и техники, с приписками, и чемпионами страды по разнарядке из обкома), всей правды той «суммарно» ведь никто не знал. Ее по ломтикам мы узнавали из бесед с «волками» — не только землеробства, а профессии своей. Таких учителей вовек не соберут в одной аудитории журфаки. А целина их собирала запросто, уверенно, легко. Анатолий Стреляный и Юрий Шакутин, Юрий Черниченко и Петр Скобелкин, Сережа Смородкин да Игорь Кабак — репортеры от Бога, писатели-экстра... Конечно, был девиз негласный: «Хлеб все спишет». Конечно, эта утомительная «битва» год за годом, все эти миллиарды «через пуп» отслаивали на сердце тяжелые вопросы... Но я от этой самой экспедиции уж навсегда «уперся» в главное: в людей и в землю казахстанскую, прекраснее которой больше в жизни не искал. Я увидел тогда свой решающий хлеб. Тот, который растет в тишине, равнодушный к приказам и лозунгам. Но который выносит всегда окончательный приговор — и времени, и жизни человека. «Клянусь хлебом» — вот самая сильная клятва в Евразии. Ее на казахстанской целине услышав в первый раз, применяю ту клятву в особенных случаях. Применяя — Всевышний свидетель — держу... У слабости тяжелая цена Семь человек с оружием на крепких низкорослых лошадях спускались к воде с невысокого берега речки. И пограничный лейтенант Мартынов Виктор смотрел на них вплотную через стереотрубу. Деревянная старая вышка стояла над речкой, уже за «системой», совсем-совсем близко к чужой, откровенно враждебной стране. Весной рубежная река, несущая границу на себе, опять внезапно, резко изменила свое русло. Под нашим берегом явился каменистый островок — новый «спорный участок», еще один «Даманский», тогда почти ставший синонимом Сталинграда. Чужие солдаты к нему и направлялись, штурмуя перекат и кедами толкая лошадей под брюхо. Но, вынырнув на время из Хоргоски, тот риф сразу стал лишь «священной советской землей». И потому Мартынов крикнул в трубку телефона: «Иду на перехват!». Дослал патрон, фуражку снял и коротко скомандовал: «Оружие к бою, за мной!». Комсорг Панфиловского пограничного отряда и автор этих строк, впервые в жизни получивший журналистскую командировку на заставу, скатились с вышки кубарем и врезались в камыш. Клянусь, никакого не чувствовал страха тогда. Остались в мире только потная спина старлея впереди, да ощутимое, живое, сильное тепло, которое само собой пошло в меня от автоматного приклада. Мы вырвались к воде из камышей (я даже левым сапогом черпнул Хоргоску), но риф уже был пуст — соседи быстро возвратились на свой берег. С него таращились биноклями на нас, ворочали ружейными стволами... Мартынов из ближней розетки, укрытой в обычном столбе, позвонил на заставу. Его немедленно переключили на отряд, он рапорт повторил. Я, стоя рядом, слышал через 37 километров, как чертит карту карандаш полковника. В те годы была на советско-китайской границе особенно чистая связь... У каждой слабости тяжелая цена. И лишь надежное оружие выравнивает шансы. Я это понял — «штатский» человек. Задолго до Афгана, до всех войн, которые мое настигли поколенье. В колючих камышах над берегом Хоргоски я это понял раз и навсегда. ...Есть много смысла в том, что гостем Казахстана становится снова и снова «отец Калаша» — генерал-лейтенант, Михаил Тимофеевич, «гениальный сержант» и великий придумщик Оружия. Того оружия, с которым можно попрощаться лишь в одной красивой книжке, а в жизни попрощаться все еще нельзя. Того оружия, которое сегодня заменяет многим все на свете. Афганскому мальчишке — школьную тетрадь. Ученику бен Ладена — Коран. Разбойнику — все прочие профессии (отнять чужое проще, чем создать свое). Ковбою — этикет да и родной язык. Политику — все пакты, декларации, Совбезы и ООНы. И аккуратно смазанный «калаш» сейчас куда важнее и дороже на планете, чем голубь с веточкою в клюве. Давид, поднявший камень для своей пращи, открыл историю оружия на свете. А дальнобойное стрелковое свершило в той истории принципиальный поворот. Оружие когда-нибудь, возможно, и умрет. «Калаш» умрет последним самым — вот уж точно. Это свойство оружия — быть всем на свете — дал ему не конструктор Калашников. Люди сами избрали себе образцом лучшей мысли за сто прошлых лет это средство лишения жизни друг друга. Стомиллионным тиражом «АК» рассеян по планете. От Мозамбика до Балкан он убедил всех спорщиков давно: на скорость пули бицепс не влияет. «Автомат» — слово греческое. При вольном переводе — «движимый своим механизмом внутри». Калашников придумал идеальный автомат. Простой, дешевый, безотказный, точный, сильный. Предельно безразличный к холоду, жаре, песку пустыни, грязи джунглей и воде соленого Персидского залива. Абсолютно созвучный движениям основных «механизмов» внутри самого человечества. И в прошлом веке, да и в нынешнем, увы, они не изменились, эти механизмы. «Калашу» — прародителю нынешних «кейс-автоматов» ГБ и прочих «детишек семейства АК» — исполнилось уже 60 лет. Но он сейчас — на самом пике моды. Ведь все прежние войны окончились разом, в единый момент, когда прекрасноглазая горянка послала веер из свинца над головами зрителей «Норд-Оста». Не поменял сейчас эпохи терроризм. Он просто создал новый мир, который от войны неотличим, который в самом эпицентре тишины способен вдруг убойным гексогеном разрядиться. Врага теперь нигде не видно, но он — всюду. У врага нет окопов, бетонных укрытий. У него нет военного и государственного рубежа. На бой с ним бессмысленно выводить по тревоге глубинные атомоходы, расчехлять термоядерные «Тополя» с «Минитменами», поднимать на крыло и «Сухие», и «Стелсы». Генерал Михаил Тимофеевич видит счастье свое в «калашах», всюду собранных разом и сданных в единый музей. Сам конструктор Калашников знает, куда уж как лучше, чем мы: человек не дорос до подобного счастья. Человек ведь шарашится, чуть замаячит такой вариант. И находит все новые «оси зла», изобретает поводы дослать патрон в патронник... Но живая легенда второй мировой, приезжает он к нам, приходит в старое депо на станции Матай, в гнездо своей юности — словно истинный факел Победы. Он, Калашников, без особенных слов убедительно проповедовал заново нам — уж почти подзабытое, но всегда в нашем общем Отечестве самое главное. Нельзя силу свою нам терять никогда, пока в маленьком мире есть те, кто лишь с силой способны считаться. В чем эта наша сила доказала навсегда вторая мировая. В единстве людей и земли, которое ради защиты своей рождает и подвиг простого бойца, и взлеты конструкторской мысли. Всегда вовремя силы такой нам «калаш» еще долго способен прибавить. Как мне когда-то их в момент прибавил над Хоргоской. Совсем не обязательно для этого стрелять. Надо лишь хорошенько следить за оружием: расчехлять, проверять, щедро смазывать... «...Благодарность должна быть присуща» Февраль и в Африке, действительно, февраль. Разбилось солнце, налетев на пирамиды Старой Гизы, осколками упало в темный Нил. И в глубине полуразрушенной мечети достал нас тут же холод до костей. Удар из-под земли опустошил старинную мечеть, уложил ее в центре 15-миллионного города неуютным и необитаемым островом. Каждый шаг по нему вызывал длинный стон. От продавленных внутрь куполов, от стен, где пыль семи веков спеклась прочнее всякой штукатурки, от слабой лампочки над впадиною киблы тянулись к нам извилистые тени. Президент Нурсултан Назарбаев как будто не чувствовал холода. В распахнутом легком плаще он встал в центре мечети. Дышал ее воздухом, тишину ее слушал, глазами блестя. Землетрясение не тронуло проводку к репродуктору. Муэдзин в этой доисторической мгле внезапно подал из динамика голос так мощно и властно, что вздрогнул даже Президент. И взволнованно этому зову ответил: — Наш, кипчак... Я дам денег... Отстроим Бейбарса мечеть... Великий предок у казахов был... О том должны мы помнить так же, как помнит Египет... Почти вся делегация собралась в моем номере возле полуночи. И я тщательно пересказывал повесть Симашко «Емшан» — казахстанским министрам, другим, так сказать, мужам нашего юного государства. Так было уж 13 лет назад, когда для земляков судьба прапращура явилась настоящим откровением. Президент Нурсултан Назарбаев, однако, в поездке за это не сделал упреков министрам своим. Президент понимал, что Аллея Героев в Советском Союзе всегда засевалась особенными семенами. И теперь поменять корневую систему на этой аллее одной только разовой «вспашкой» не смог бы Геракл. ...Тринадцать лет — это тоже не время для полного на этакой аллее «севооборота». О героях времен и народов, о лучших людях нации, Отечества, пространства длятся споры веками. Что там Оливер Кромвель и Сталин, что Галилей и Чингисхан — о Павлике Морозове во мнении сойтись никак не можем, учебник по истории двадцатого столетия не могут детям СНГ создать все наши академии. Поскольку полное единство мнений и оценок возможно лишь вокруг бесспорных дел, явлений и персон. И собственная честность не может быть надежною гарантией для современников, для будущих потомков. К тому же с честностью у талмудистов наших дней случаются серьезные проблемы. С каким трудом удалось, например, Главе государства притормозить ту эпидемию величий, когда батыр из нашего аула в один момент становится «батыристее всех»... Бейбарс — кипчак, мамлюк, султан далекого Египта — остается среди персонажей истории, чей след в народной памяти и ровно, и надежно отражен. Тому примером был простой газетный конкурс. Его инициаторы заранее «качнули» Интернет. Но пришедшие тексты на конкурс не относились к Паутине ни на грамм. Среди авторов были студенты и школьники, аксакалы научного мира и домохозяйки. Люди, просто влюбленные в землю свою, в свой народ и в историю нации. Те наши современники, те наши земляки, которые (об этом громко «говорили» все статьи, пришедшие на конкурс) помнят прежних героев и остро ждут новых. Настоящих народных героев не может быть много по определению. Покойный Александр Сергеевич Данилов за шесть десятилетий своих каторжных трудов во всемирной истории не набрал триста тысяч особенно славных «людей Голубой планеты». Героев, считал собиратель больших человеческих биографий и дел, значительно меньше, чем просто достойных всеобщей и длительной памяти нашей. Но словарь Александра Сергеевича Данилова у нас так и не стал до сих пор государственным делом. Хотя поиск героев — в потемках далекой истории и в свете реальных времен, сбережение их в нашей памяти, конечно, государственное дело, среди самых важных. Почему? Есть простой, убедительный хрестоматийный ответ: Голливуд, создав длинную галерею из киногероев, помог американской экономике сильнее, чем конгломерат законов, управленцев, технарей, экономистов. Герой — пример, возможно, даже идеал для подражания. Не в биографии конкретной, протянутой к султану от раба. Но в лучших качествах души, характера и внутренней культуры человека. Герой, конечно, не пророк, которых, как известно, «нет в Отечестве своем, да и в других Отечествах — не густо». Но любая страна всегда жаждет героев из нового времени. Не тех, что «просто нравятся — и все». А тех, до кого предстоит дорасти. И в эпиграф для жития славных «людей Голубой планеты» Данилов не зря взял вот эти слова Достоевского: «Благодарность великим отошедшим именам должна быть присуща молодому сердцу». Бейбарс через века и расстояния еще раз подтвердил, что это — точно так. продолжение статьи во второй части