Выступая на недавнем совещании по вопросам реформирования правоохранительной системы, Президент Нурсултан Назарбаев констатировал, что все попытки усовершенствовать эту сферу не дали ожидаемого результата: «Истинные цели реформы подменялись, нивелировались кампанейщиной. Узковедомственные интересы, желание сохранить прежний, во многих чертах еще советский порядок превалировали над общегосударственными интересами». Оценка жесткая, но справедливая. Ведь процесс реформирования отечественной правоохранительной системы действительно протекает весьма противоречиво. Казалось бы, мы создали основные институты правового государства, национальное законодательство приводится в соответствие с международными стандартами, однако на практике многие законы не работают, а если и работают, то нередко дают эффект, обратный ожидаемому…

Формально развитие уголовно-процессуального законодательства в республике на современном этапе характеризуется усилением внимания к участникам уголовного процесса, их правам, свободам и законным интересам, а также гарантиям обеспечения таковых. Право на справедливое судебное разбирательство – краеугольный камень международного пакта о гражданских и политических правах, ратифицированного Казахстаном. Поэтому, исходя из обязательств страны, одной из основных тенденций развития уголовно-процессуального законодательства должно быть расширение функций и повышение роли суда на всех стадиях уголовного процесса.

Первой ласточкой в этом контексте стало введение судебного санкционирования ареста – меры пресечения, которая у нас в республике остается весьма распространенной. Инициируя судебный порядок санкционирования ареста, законодатели исходили из того, что судебные органы и собственно судьи способны поставить надежный заслон чрезмерному применению ареста органами уголовного преследования, дабы законопослушные граждане чувствовали себя более защищенными. Однако этого не произошло. Почему? Попытаемся разобраться.

Срок действия института судебного санкционирования ареста в нашей стране небольшой, но уже достаточный для оценки практики применения.

Статистика показывает, что в первые месяцы после вступления в действие соответствующего закона количество фактов применения арестов резко сократилось (до 35–40%). Однако данная тенденция имела место недолго. Очень скоро произошел резкий рост числа заключенных под стражу судом, и динамика эта сохраняется. За шесть месяцев 2010 года судами удовлетворено 95,6% ходатайств органов расследования о санкционировании ареста в Алматинской, Костанайской, Кызылординской, Мангистауской и Павлодарской областях. В других регионах этот показатель достигает 98–100%, тогда как прокурорами в свое время санкционировалось 91–92% арестов.

Комментарии излишни. На этом фоне сегодня актуализировалась необходимость расширения применения мер пресечения, альтернативных аресту. Но возникает справедливый вопрос: сколько нужно законов и указов, чтобы в нашей стране заработали испытанные в международной практике стандарты уголовного судопроизводства?

Думаю, главная проблема здесь не только недостатки действующего законодательства (они, безусловно, имеются), а сама правоприменительная практика, во многом сохраняющая обвинительно-репрессивный уклон.

Конечно, эффективность судебного санкцио­нирования ареста в значительной степени зависит от того, как к этому относится судейский корпус. Как известно, Конституция Казахстана закрепила особый статус суда, выделив его среди всех правоохранительных органов, что позволяет говорить о его исключительно высокой значимости в сфере охраны прав и свобод человека, гражданина. Однако, на мой взгляд, пока еще сами судьи психологически не готовы воспринимать принцип судебной защиты прав граждан как приоритетный. Кстати, в свое время противники судебного санкционирования ареста приводили данный фактор в каче­стве главного аргумента своей позиции. Они были убеждены не в подготовленности к этим принципам правового общества, наших правоприменителей, и прежде всего судебных органов.

К сожалению, следует признать, их опасения подтвердились. Как показывает практика, органы предварительного следствия, возбуждая ходатайство перед судом, как и прежде, не утруждают себя доказыванием наличия обстоятельств и оснований, которые бы подтверждали необходимость применения ареста и продления его срока. Суды также формально подходят к этому вопросу, несмотря на то что речь идет об ограничении конституционного права человека на свободу. То есть ведомственные интересы правоохранительных органов по-прежнему превалируют над интересами граждан, интересами справедливости и законности.

Удовлетворяя ходатайство следователя и до­знавателя, судьи в постановлениях лишь перечисляют указанные в ст.139 УПК РК основания для избирания меры пресечения в виде заключения под стражу, не обосновывая свою позицию, доказывающую, что подозреваемый или обвиняемый может скрыться от следствия и суда либо воспрепятствовать объективному расследованию.

И сама редакция ст.139 УПК далека от правовой определенности. Она дает возможность применения ареста при наличии «достаточных оснований полагать». Однако, что значит этот тезис, в законе не раскрывается. Это дает достаточно широкие и зачастую необоснованные возможности применения ареста.

Между тем в ряде зарубежных стран необходимость заключения под стражу требует весомых доказательств. В связи с чем представляется, что в ст.139 УПК РК необходимо внести изменения, предусмотрев соответствующие доказательства со стороны судьи.

Большой вопрос на практике вызывает и содержание ч. 7 ст. 150 УПК РК, которая гласит: «При решении вопросов, связанных с санкционированием ареста, суд ограничивается исследованием материалов дела, относящихся к обстоятельствам, учитываемым при избрании указанной меры пресечения». Для того чтобы привести доводы, свидетельствующие о несоответствии закону данного положения, сравним его с процедурой дачи санкции на арест прокурором, существовавший до 30 августа 2008 года.

Согласно ч. 5 ст. 150 УПК (прежняя редакция), прокурор решал вопрос о даче санкции на арест подозреваемого или обвиняемого, изучив материалы уголовного дела. Выслушав доводы следователя, прокурор мог лично допросить подозреваемого или обвиняемого (а несовершеннолетнего – обязан), оценить доказательства вины в совершении инкриминируемого обвинения. Таким образом, прокурор нес персональную ответственность за дачу санкции на арест.

Теперь же судья лишен этой возможности. При решении тех же самых вопросов он имеет в распоряжении не все материалы уголовного дела, а только те, которые считает нужным предоставить ему лицо, возбудившее ходатайство об аресте. В связи с этим приведенная редакция ч. 7 ст. 150 УПК РК, на мой взгляд, является несколько нелогичной.

Здесь очевидна парадоксальность сложившейся правоприменительной практики. Суд, проверяющий законность и обоснованность вынесенного следователем и прокурором решения, в отличие от подконтрольных ему органов фактически лишен возможности изучить документы, на основании которых порой только и можно принять решение о наличии достаточных оснований для ареста. Более того, по процессуальному закону судья и не должен этого делать.

А как же быть, если уголовное дело возбуждено необоснованно или выявлены обстоятельства, исключающие производство по уголовному делу, либо человека арестовали на основании незаконно полученных доказательств?

Получается, что согласно ч. 7 ст. 150 УПК РК, судья вопросы невиновности и доказанности вины обвиняемого не рассматривает, а размышляет только о том, не скроется ли обвиняемый, не будет ли он угрожать потерпевшему, свидетелям, воспрепятствовать расследованию. Но самым главным вопросом – тот ли человек привлечен в качестве обвиняемого – по смыслу закона судья не должен задаваться. Не абсурд ли это?!

Полагаю, что все должно обстоять с точно­стью до наоборот. Судья должен удовлетворять ходатайство об аресте или продлении его срока лишь при твердом убеждении в виновности обвиняемого (подозреваемого) в совершении преступления. Это убеждение должно базироваться на достаточных доказательствах, представляемых органами предварительного следствия: наличии события преступления, причастности подозреваемого или обвиняемого к преступлению, его намерении скрыться от дознания или предварительного следствия, воспрепятствовать установлению истины по делу, продолжать преступную деятельность.

Разумеется, суд в ходе санкционирования ареста не может столь же глубоко и обстоятельно проанализировать эти вопросы, как суд, рассматривающий дело по существу. Однако исследовать доказательства в пределах доводов, заявленных обвиняемым (подозреваемым) или его защитником, он не только вправе, но и обязан.

Указанные изъяны процессуальных норм в совокупности с чрезмерным обвинительным уклоном в деятельности судей не вызывают доверия к правосудию, не создают у участников процесса ощущения справедливости судебного разбирательства. Отсюда главный вывод: не следует обольщаться наличием закона, провозгласившего человека высшей ценностью, так как от деклараций до реального воплощения в жизнь этого принципа – дистанция огромная…

Ганият НАСЫРОВ,

кандидат юридических наук